День первый
День третий
День четвёртый
День второй
За окном медленно гаснут звёзды. И тихо, уже не во сне, уже просыпаясь, ржут лошади.
Мухтарбек подымается первым. Надо выгулять собак. Надо вынести мусор — два больших голубых пакета битком набиты. Отнять не получается:
— Нет-нет, это моя обязанность...
После он «качается» — эспандер, гантели, кольца. Движения, тысячи раз повторённые... Тело привычно впитывает их в себя, ото сна восставая.
— Ещё метать буду. Каждый день надо обязательно — утром и вечером.
Помня стремительность и точность, с которой летят ножи:
— А вы перед броском — думаете? Или рука — помнит движения?
Он — сосредоточившись на миг, стараясь воспроизвести ощущения:
— Думаю. Бездумно нельзя. Это как будто гипноз. Мишень — гипнотизируешь.
И уже с весельем вспоминая:
— Меня пригласили в Росгосцирк. Я туда вообще-то редко хожу. Но пришёл, Запашный позвал. Секретарь спрашивает:
— Вам назначено?
— Да нет, — говорю. — Я Кантемиров.
— А, ну тогда...
В общем, дожил до того, что ногой открываю к директору двери.
И Запашный меня спрашивает:
— Мишка, а ты ещё швыряешь ножички?
— До того, — говорю, — дошвырялся, что стал председателем Союза метателей России...
Мы пьём чай и ждём Юру. По утрам у них с Мухтарбеком — дуэль. Кто, метая ножи, точнее в мишень попадёт. Все ещё спят, и у Кантемирова есть время — вспоминать.
— Одна женщина ко мне приезжала. Попросила назвать точно время рождения. Сказала:
— Я вам открою тайну вашей прошлой жизни.
И оказалось, что я был девушкой! Проводил время за книгами, в монастыре. Девушкой — вот что обидно! (смеётся) И ведь она ничего обо мне не знала. Не знала, как я книги люблю!
И, возвращаясь к той теме, которая не даёт покоя:
— Какие были лица в старину! Какие лица! Когда мы были во Франции, потомки эмигрантов приходили, целовали ноги наших лошадей.
А два брата у меня были — коммунисты. Голландцы когда приезжали, и фильм о нас делали, — они сложные вопросы задавали об этом. Сейчас я покажу запись.
Ставит кассету.
— Ты его наверняка не видела — это редкий фильм. Смотри, Ростовский цирк, братья. Вот они сидят...
— Ах, дорогие, дорогие мои, — повторяет он им, с тою нежностью, словно они, без сомнения, его слышат. — Вы мои дорогие...
Хасанбек... Его жена, Ирина Ивановна... Сокровище, дочь офицера. Они в Краснодаре познакомились. Ему семнадцать, ей шестнадцать ещё не исполнилось. А потом... У неё муж умер, у него жена — они встретились и двадцать лет прожили.
А сейчас, смотри... Я буду метать, а Ирбек рядом стоит. Он в жизни ножа не бросил. Но меня так, со знанием дела, хвалит. «Молодец, — говорит, — хорошо метаешь...»
А это Лурик... Он двух курсантов сбросил, и решил за меня приняться. Кепка с меня слетела. Для наездника, когда кепка падает, — позор. Ты смотри, смотри, ты слушай — что я ему говорю! И поверить нельзя, что это я!
— Лурик, урод! У, крокодил! У, собака! — кричит Мухтарбек на экране.
И по-детски смеётся тот, что в комнате.
Голландцы спрашивают старших братьев об «уме, чести и совести эпохи».
Честные ответы:
— Я, когда в армии был — вступил в партию. И не сразу увидел, что в ней поднимаются наверх — самые скользкие.
Мухтарбек добавляет:
— А мне отец говорил: «Мишенька, держись от неё подальше, не нужна тебе та партия». В лагерях интеллигенты сидели, и сохранились, почему? Были отгорожены от этой гадости. (— Ух, — комментирует Мухтарбек, — какой я здесь злой!) А мы считали, что наша партия — это лошади.
Сразу вспоминается Галина Карева, которая говорила: «Моя партия — Кармен».
— А вот, — объясняет Мухтарбек, — Новогорск в те годы. Тут такая разруха была! (В подтверждение слов на экране — канава, пустырь). Я в вагончике этом жил. А Ирбек приезжал к своему коню, к Асуану. В шесть утра выезжал, первым поездом.
В стране тогда такое творилось! Нищета. За границей говорили — русские будут работать за бутерброд. Это же — представляешь, как обидно?..
...На экране — денник. Человек и лошадь.
— А это Ирбек и Асуан. Смотри, он сердится, начинает звереть. Ножку даёт с неохотой. Сейчас начнётся.
Асуан опускает голову.
— Уже опасно, — говорит Мухтарбек. — Он перебарывает себя, свою природу. Он обязан броситься, как дракон... и брат это понимает.
«Не могу слушать тебя, я тебя ненавижу» — говорит вид Асуана. Но что-то в глубине души его всё же побеждает, и он бежит, — бежит, чтобы не причинить человеку вреда.
— Папаха... Сорок лет назад эту папаху сшила мама. Ирбека похоронили в ней. Голландцы фильм сняли, и не прошло месяца, как брат умер. И они сделали конец так, что он ушёл в золотой занавес...
* * * *
Раннее утро отходит.
Заглядывает и здоровается Юля. Личико удивительно светлое. Не только краски природы, но доброта.
— Доброе утро, Юленька, — почти поёт Мухтарбек.
И Юра уже готов к дуэли.
— А теперь пойдём, посмотришь на «рулетку Мухтарбека», — Кантемиров обрезает края у мишени, объясняет, как подсчитываются очки. Если мимо — пять долой.
У входа в дом стоит щит. Небольшой деревянный щит — одна из самых насущных здесь вещей. В то время, когда никто не метает, он прикрыт влажной тряпкой, чтобы не рассыхался на солнце.
Мухтарбек и Юра стоят на невидимой черте. Поочерёдно вскидывают руки — и ножи летят. И вот дивно, ещё в полёте можно почувствовать — удачный ли был бросок, войдёт ли нож в щит.
Идут, подбирают упавшие, когда возвращаются — нож, будто сам собой, совершает вертушку в их пальцах. Играет, прокручивается...
— Юра, как это называется?
— А никак... Нервный тик...
Позже Мухтарбек скажет, что это нужно делать непременно — помогает сосредоточиться и лучше почувствовать нож.
Броски разные. То рука тянется за ножом, и — будто невидимо удлиняясь, вкладывает его туда, куда наметил — взгляд.
И по-иному: когда, словно плавной дугой взмывая — нож летит, и кажется, он сейчас на излёте и упадёт, но силы ему довольно, чтобы пронзить дерево. И страшнее всего смотреть, именно как он входит в щит.
Наверное, нож вообще противен женской природе. Как Мать говорит у Федерико Гарсиа Лорки:
А этот ножичек так мал,
что выпадает он из рук,
а между тем он проникает
незримо в глубь смущённой плоти,
он останавливает бег свой
там, где дрожит в клубке сплетённом
незримый корень наших криков...
— Мухтарбек Алибекович, а когда Вы начинали, с первого раза получилось?
— Не только не в первый, много раз не выходило... Я прятался — метал, когда никто не видел. Стеснялся... Я сперва снизу кидал.
И поясняет:
— Соревнования скоро, надо потренироваться, чтобы быть достойным...
Стоит минуту, опустив голову, полностью поглощённый собой.
— Всё, давай, Юра, сейчас дуэль будет. Доченька, — это Асе, — ну отойди, не до тебя...
И поочерёдно, один за другим... И блики солнца на летящих, в воздухе обороты совершающих, ножах...
— А кто вот в это попадёт — тот будет самый что ни на есть молодец и чемпион, — Юра указывает на маленький жёлтый кружок в центре мишени.
И почти сразу в него попадает.
— Молодец! — Мухтарбек — ласково.
— Случайность, но закономерная, — чуть ворчливо говорит Юра. — Ах ты, жёлтая метка...
— Давай: три захода — по три ножа. «Рулетка Мухтарбека».
— Кормилец, зараза, ножи затупил, — Юра.
— Это мой ученик, чемпион уже, — поясняет Мухтарбек.
Три ножа. Снова три. И снова.
Это останется в памяти как на киноплёнке. Не забыть. Завораживающее, грозное зрелище.
Но это со стороны, а для них — состязание.
— Вот так с Мухтарбеком связываться — ворчит Юра. — И вообще, я с вами больше не играю.
— Подожди, говорил же я тебе, что первые десять лет трудно.
Но Юры уже нет рядом. Мухтарбек вновь опускает голову, на миг уходя в себя. И, кажется, что раньше он не хотел огорчать — бесполезностью соревноваться с ним, не хотел показывать всё. Ножи летят — и сходятся в одном месте, будто раскрытый стальной веер.
— На хорошем нужно заканчивать, — лёгкая улыбка. — В рулетке меня ещё никто не побеждал. Надо так держать — не сходить с трона. Идём завтракать? Я сейчас фирменное блюдо сделаю — «яичницу по-мухтарбячьи».
* * * *
Раковина в кухне самая простая. Вода бежит из крана, но отводной шланг опущен прямо в ведро. Когда оно наполняется — его надо выносить.
На этот раз оно полно до краёв.
— Это ж кто так налил? — наклоняется Мухтарбек. — Ой, мама родная... Это, верно, Наташа...
— Ну и что, я бы вынесла, — откликается Наташа. Ей некогда — она в делах кухонных.
— Нет, это в тебе дух противоречия говорит — знаешь, что я прав, а всё равно надо поквакать. А теперь гляди, что вышло — я штаны облил.
Кабысдох умильно заглядывает в глаза тем, кто уже сидит за столом...
— Кантемиров, кто ж так делает? — почти шипит Наташа. — Надо ж подождать, пока вода на сковородке испарится, а не масло в воду лить! Сперва вода уйдёт, потом туда — масло, потом — яйца.
— Слушайте, слушайте её — она ж дипломированная официантка! Вот и квакает.
В дверь заглядывает приехавший Клименко:
— Ну, как? — спрашивает Мухтарбек, — Всех врагов растоптал? Обратите внимание на исторический момент — у него в руках — план манежа.
За завтраком не засидишься, как за ужином. У всех дела.
Мухтарбек идёт в спортзал, он же — мастерская. Торопится сделать иконы до того, как его увезут на лечение. А ещё до процедур надо заехать к олигарху — отвезти заказанный для дочери стэк.
В глубине спортзала, над столом горит маленькая лампочка. Мухтарбек включает приёмник, чтобы тихо играла музыка, берёт заготовку, надевает очки...
— Это Вы от папы научились?
— Нет, это я сам напридумывал, — и после паузы, — два года я здесь сижу. Сперва в комнате у себя сидел, потом там тесно стало, теперь и здесь зарастает всё — инструменты, работа моя...
Музыка ли виной? Но Ася вторит ей длинным воем — поёт тоже.
— Эй, товарищ Ася! Я ей говорю — молчать, а она мне: «У-у-у...» Сейчас директор нам с тобой выговор объявит.
Мягкий свет лампы, короткие частые удары молотка. Светлые глаза Христа с Туринской плащаницы — картина над головой.
Заглядывает на минуту друг:
— Подать инструмент? Зачем сам встаёшь?
— Да я ещё не знаю, что хочу сделать.
— При-и-думаешь.
Проходится губкой. Снова точные удары маленького молотка. Тянется узор. Будет у Казанской кожаный оклад кантемировской работы.
С усилием руки идёт нож — и изящнейшее окошечко для иконы прорезано.
За спиной Мухтарбека сидя, не спрашивая его ни о чём — теряешь ли время? Если сидеть тихо-тихо, совсем незаметно, получаешь царский подарок — можешь видеть, каков он наедине с собой.
Заглядывает в спортзал юная совсем девочка — попрощаться и поблагодарить.
— Фильм снимают, — поясняет Мухтарбек. — Она — главная героиня, я — тренер, обучаю её. А сейчас Наташа её учит, доводит до ума.
На сотовом телефоне картинка — Асанна. Телефон смотрит Асиными глазами, смеётся детским голосом.
— Очень хороший парень, — после короткого разговора — Мухтарбек. — Учится метать.
Ему звонят часто. Он то и дело кому-то нужен.
Надевает перчатки. Прибавляет музыку — передают французское.
— Джо Дассен... такой певец замечательный. А Анна Герман? Обаятельная, мягкая, нежная... И голос...
Почему же так хочется плакать? Понимаешь, что эта жизнь, его жизнь — слишком драгоценна, и спазм перехватывает горло просто оттого, что истекла её минута, другая... Здесь ведь нет воздуха, который хранит — на сто с лишним лет. Но вытирать слёзы и шмыгать носом — неудобно. Смотрим в потолок. Ах, скорее бы кончалась французская эта музыка.
Снова детский смех телефона:
— Это мой ученик. Очень хороший художник.
Взглядывая на часы — работает — до последнего, до той минуты, когда пора ехать. Кладёт то, что стало из пластинки, из формы — произведением искусства — сохнуть.
— Не знаю, когда вернусь. В семь часов в лучшем случае — с дорогой если.
Дверь в его комнату остаётся открытой.
«У нас дверей не запирают»...
Хотя в этой комнате человека можно закрыть — и ему никогда не будет скучно. Можно переходить от фотографии к фотографии, благоговейно касаться ножей, мечей... разглядывать корешки книг.
«Мише на память о нашей дружбе» — портрет Никулина просто прикреплён к одной из полок. Без рамы, без стекла. Здесь всё живое.
Ася растянулась на кровати, крытой шерстяным клетчатым пледом. И дремлет, готовая покорно ждать хозяина столько, сколько нужно.
Кепка и куртка Ирбека, самые рабочие — будто пришёл сейчас от коней и повесил.
Отгорожен кухонный закуток. Здесь пахнет нездешними приправами. И тут волшебно готовить. Резать хлеб на столе, к которому прислонены — мечи. И не знаешь, для кого варишь. Может быть, в двери войдут — семь богатырей?
Только к вечеру освобождается Наташа. Вернее, её удаётся поймать за руку, когда она несёт в «кухню» кастрюлю с молоком.
— И такая дребедень — целый день, — с весельем в голосе поясняет Наташа. — Как в мультике — то покос, то удой. То с собаками возишься — им тоже надо любовь дать. И лошадям... и козам. А когда я Юльку залавливаю — я её тоже стараюсь приласкать на неделю вперёд. Она хорошая. Честно. Не потому, что она моя дочка — просто хорошая.
— Да расскажите же, как вы пришли сюда...
Наташа садится. Передохнуть хоть четверть часа.
— Пришла я сюда из цирка. А в цирк попала...
Я ведь из Сибири, из Магнитогорска. Родилась в Питере, а потом папу, как подающего надежды политрука, перевели в Магнитогорск.
Но это был не мой город. Я никогда не ощущала его своим. Сбегала из детского сада — хотела уехать и жить в Америке. Почему-то в Америке. Копала «волшебную» яму, чтобы через неё можно было уйти в эту самую, никогда не виданную Америку.
Потом Москва стала для меня магнитом, я её «чувствовала», как близнецы чувствуют друг друга... Понимаете? Духовная связь. И всеми правдами-неправдами я в неё рвалась.
Мама меня практически не воспитывала. Я сидела в библиотеке, погрузившись в книги о собаках — те, кто имел собаку, казались мне тогда волшебниками, жителями небес. Листала книги, а перед глазами стояла Москва.
Начала подрастать — и пришло время, когда нас с одноклассниками стали брать в разные дебильные кружки. Тогда ведь это не было добровольно. Заходит в класс накачанная такая тётя и тычет пальцем: «Ты и ты — пойдёте в лёгкую атлетику».
Деваться нам было некуда. Правда, спортивную подготовку это мне дало. Но я ж хотела на рояле играть! Танцы танцевать! Хотя я понимала, что рояль — это дорого, мне его не купят. А танцевать всё же начала, хотя и поздно. В цирке.
Цирк мне попросту башню снёс. Когда я попала в коллектив и вышла в качестве артистки — мы тогда работали ёлки... это была Москва — стадион Динамо, Речной вокзал...
Хорошо, что я плохо вижу. Но я понимала — народу-у... И все на меня смотрят. Я танцую восточный танец. По стёклам хожу, руки обжигаю... Хороший балетмейстер у нас был, он научил всему. И это было красиво. Но я только через некоторое время начала танцем — жить, а сперва был сплошной счёт в голове: четыре шага туда, четыре — сюда, и восемь назад. Тупо повторяла заученные движения.
— А с артистами вы сжились?
— Как-то сразу влилась. Пока не вышла в манеж — млела. «Ой, артисты — люди, сошедшие с небес!» Не верила, что мне позволят быть рядом с ними. Думала только: «Вот бы когда-нибудь...» И сама себе говорила: «Нет, никогда...»
А когда получаешь работу — это как планка над головой. И ты до неё поднимаешься. Мне всегда было мало. За лошадьми ухаживать научилась — мало, хочу что-то нового, хочу учиться дальше. Костюмёром побыла — проехали. Потом балет, и спрашиваю себя: «Ну, сколько ты будешь танцевать? Пока рожа молодая?»
Это же адский труд, катастрофический.
Но когда добираешься до артистической единицы — тут уже интереснее, ты можешь выразить то, что хочется.
После появилась у меня эта штука, которую я вращаю (Эта штука — из граней состоящий куб, где каждую грань озаряет — огонь — Т. С.)... довольно тяжёлая. Посмотрела, до меня её вращали — и ничего, никто не убился.
— Она горячая?
— Горячая! Если перчатки зафиксировать на одном месте — они плавятся. Сперва я вышла в перчатках без пальцев, хотела показать, что я крутая девчонка. Ощущение было — как утюг взяла. И ведь не бросишь.
Перехватываю грани, вращаю... пузыри на пальцах вскочили и сразу полопались... Образовалась корочка. Ну и ладно, думаю, хорошо, что нет пузырей. Но на следующий день я была уже в перчатках. Руки — рабочий инструмент, их надо беречь.
Потом я работала в другом коллективе. Я его и сейчас вспоминаю. Там была одна молодёжь. Зарезали его, к сожалению. Сказали: «Вы не нужны, на вас смотреть нечего».
А у нас сильное шоу было. Артисты все — профессионалы. Мастера спорта по художественной гимнастике, чемпионы по каратэ. Педагоги с нами занимались, которые потом тренировали «Фабрику звёзд».
И цель у нас была, чтобы в цирк не только бабушки с малышами за сахарной ватой шли, но и молодые... Всё наше шоу было — для молодых.
Первое выступление прошло в Туле. На нас народ ходил. Потом переезжали — и тоже — полный зал. Яркое шоу.
Коллектив — как единое целое. Работали полтора часа — и всё это время все были в манеже. У нас никто не сидел. Обидно, что это ушло в никуда. И труд жалко, и себя — мы без денег были постоянно. Ни на что не хватало.
А у меня ребёнок растет, у меня Юлька пошла в первый класс. В Москве же надо как-то жить, метро оплачивать, еду... И я пошла учиться на официантку.
Поработала какое-то время. Быть официанткой от звонка до звонка — это тяжело. Я могла уже всё, могла даже заменить повара, но было тяжело. В цирке — репетиции, выступления, но есть и свободное время, чтобы просто жить.
И атмосфера в цирке другая — моя.
В нищете, головы из нищеты не поднимая, я думала — что дальше? Магнитогорск? У меня в нём не осталось ни друзей, ни врагов. Жизнь там даже пахнет не так, у неё пульс не тот.
Тогда попробовала сунуться ещё в один коллектив. Пришла в цирк и... поняла, что из Москвы больше не уеду. Мы уже выступали с Запашным, с самыми лучшими артистами. И это тоже была планка. Взятая планка.
Но как остаться в Москве? Судьба свела меня с осетинами. А Кантемирова я к тому времени уже знала, он приезжал посмотреть на нас. И я подошла к руководителю осетинской труппы:
— У Мухтарбека в Новогорске жилплощадь большая — нельзя ли мне там где-то поселиться?
У меня тогда был — чемодан, а Юлька жила у родственников.
Мухтарбек сказал, что у него освободился вагончик...
Я приехала, распаковала чемодан и... осталась.
Заниматься с лошадьми мне в то время не хотелось. К ним привыкаешь, а потом уходить, душу рвать на кусочки...
Я всё ещё работала официанткой, и это мне до чёртиков надоело. В конце концов: дай, думаю, на лошадке поезжу. Один день поездила, другой. Девочка помогла, Оксана — она тут работает. Показала, как сидеть, как держаться.
Кантемиров посмотрел издалека и сказал:
— Толк будет.
Потихоньку я обжилась в среде каскадёров. Что-то умею, что-то — нет.
Сыграла мать Кендарат в «молодом Волкодаве». Я там на ослике езжу. По книге Кендарат старая, но решили такую сделать — как я, переписали сценарий. Я там и дралась, и летала. Ребята входили в моё положение, что я играю в первый раз. И в искусстве пока тупа, как дерево.
Мне понравилось сниматься, но чтобы этим заниматься — надо делать портфолио, возиться. А времени нет.
Иногда я начинаю халтурить, просто валяюсь в своей постели. И хорошо, чтобы собаки в это время не колбасили. И не приставал Кантемиров, что ему что-то срочно надо.
Пусть у меня в комнате будет бардак — я лучше посплю до завтрашнего дня. А завтра снова — бегу выпускать коз, даю им водички, дою, кормлю кур, чашку кофе — и на конюшню. Собак воспитывать надо, у Махурки щенки скоро будут. Это значит — «детскую» нужно делать. И пойдёт — бессонные ночи, кормёжка... Когда они всей толпой бегут — собаки, щенки — это кантемировская «мафия». Чёрная.
— Но как вы освоились с лошадьми?
— Сперва даже заходить к ним боялась — мандраж начинался. Каждый день спрашивала себя: «Зачем мне всё это надо?» Потом смотрю — руки на месте, пальцы уже никто не вышибает.
Дедушка научил меня плести волчатки. Я ему советую иногда, как лучше сделать. Он долго не хочет соглашаться. Потом говорит: «Да, Наталья Борисовна, вы были правы. Как я привык — уже устарело». Он не упёртый.
Единственное, чего я не могу, — не торопиться.
— Наталья, а когда снимали фильм «Возвращение Странника» — правда, так было? Вы выступаете, там всё так талантливо, так тонко... А публика занята своими делами — голов не поворачивает...
— Москвичам сейчас не столь важно, что происходит перед ними. Важнее то, кто придёт? Кто тут будет? Путин, Лужков... А остальное им по барабану...
Сидят они себе за столиками, нарядные такие, а мимо кантемировцы носятся.
Но дети... Дети были в восторге. Самая благодарная публика. Они думают, как я когда-то, что мы «неземные жители».
Идея конного театра, чем хороша? Тем, что это место наше будет. Не получится, как в варьете, когда пьют, курят, а девчонки перед залом — топлесс... Именно к нам будут приходить, нас смотреть.
Было бы здорово, если бы Кантемиров вышел в свой манеж... Он его ждёт двадцать лет. Это очень долго — могут и руки опуститься.
За то, что Клименко эту идею пробивает, — ему при жизни надо нерукотворный памятник ставить. Урвать кусок земли и построить здесь что-то — это такой подвиг! Здесь же за дачи убивают. А манеж, театр...
Если это будет — это будет сказочно.
— Вы больше ни на кого не смотрите, как на небожителей?
— Теперь я могу смотреть только с уважением. Когда к нам приезжал Лев Дуров — я на него так смотрела. Это потрясающий человек, потрясающий рассказчик. И простой, такой простой...
Хорошо, когда встречаешь тех, кто смог добиться признания — и в них сохранилось человеческое.
— К вам ведь сюда приезжают — очень часто?
— Часто, — Наташа кивает. — У Алибековича много друзей. И все считают долгом — познакомить его со своими друзьями. Плохие люди едут, которым надо имя: «Мы вам то-то и то-то сделаем, а вы нам — имя Кантемирова». Такие появляются и уходят, и следа не оставляют. Скверному человеку здесь некомфортно.
У осетин есть тост, вы ещё услышите: «Пусть порог вашего дома переступит только добрый человек, а плохой останется за порогом».
Не люблю, когда едут такие, которые чуть не открытым текстом говорят: «Давайте нам поляну, ублажайте нас...»
Один раз вообще — приехали ночью, привезли девок. Смотреть живого Кантемирова. Мухтарбек им — как баба ряженая. Дедушка стоит — такой растерянный.
Вспоминаю, что и Костя Ежков рассказывал то же самое: «Один „друг“ привёз своих знакомых, те — своих. И начинаются поездки — знакомиться с Мухтарбеком, как со свадебным генералом.
Гости приезжают, привозят водку, коньяк — и даже не понимают, что человеку просто, элементарно не до них. У него другие заботы.
Он не должен сидеть с ними, заваривать им чай и делать вид, что ему приятно их видеть. Мухтарбек очень сильно устаёт от таких гостей, которые просто валом туда ломят.
Конечно, я исключаю тех, которые действительно помогают... Но они не являются супер-каскадёрами, это люди со стороны, которым Мухтарбек стал дорог каким-то образом. И они всячески стараются ему помочь...
А остальные...
Они просто им пользуются. А он настолько хорошо воспитанный, и скромный, и интеллигентный, — воспринимает это, как само собой разумеющееся. И гости воспринимают это, как должное.
Например — приходит молодой человек, его познакомили с Кантемировым, тот показал ему несколько ударов кнутом, дал метнуть свои ножи — он пометал.
И этот парень, который видел Мухтарбека один раз — возвращается к себе и говорит — „я ученик Кантемирова“. На каком основании? Просто потому, что знаком с ним?
Москва — это вообще другая планета. И москвичи — европейское уже у них мышление, у них в глазах светится слово — „доллары“... Они приезжают, берут у него то, что им надо, а потом — сваливают. А для Мухтарбека — человека из прошлого — такой вот подход — даже не деловой, а потребительский — равносилен предательству.
Он не хочет разочаровываться в людях, не хочет этого видеть. Я вижу, что ему трудно на эту тему говорить, и мы с ним не разговариваем».
— Но и хороших людей очень много, — продолжает Наташа. — Вот Лена с Юрой, их сынок... Когда здесь живут друзья — и мне веселее. Одной тоже скучно.
И у них знакомых столько! Они и нам помогают. Хотя бы эти травмы, полученные от лошадей...
Артисты ведь не любят ходить по больницам. Только когда в загибульку — идёшь, а так болит и болит. А у Юры знакомый доктор в Склифе. Он нас с Леной к нему возил, когда понадобилось. Так легче, чувствуешь, что ты защищена, что в трудную минуту тебе придут на помощь.
Мне здесь хорошо.
А Америка, память о «волшебной яме», моя ностальгия — это долго оставалось в душе. Может, если верить в прошлую жизнь, — это была моя родина?
Иногда чувствуешь, что-то надо сделать — несомненно. Я была совсем маленькая, и мы пришли в гости к маминой подруге. А у меня была игрушечная собачка — и я её там оставила.
Мне тридцать три года — и я этот случай помню.
Проснулась, и понимаю, что моей собаке плохо и одиноко. Её надо забрать. И я после садика пошла за ней. А там столько кварталов нужно пройти! Как я дошла? Как нашла подъезд? И ведь сразу пошла к знакомой квартире.
Открыла знакомая:
— Ты что, Наташа?
— Я за собачкой.
— А где твоя мама?
— Мама сейчас придёт.
И через полчаса мама стояла у двери.
— Мне сказали, что тебя забрали. Но как ты сюда добралась?!
После этого я очень хорошо ориентировалась в пространстве. Даже в Брянских лесах, близ деревни, где жила бабушка, не боялась заблудиться, как будто компас держала в голове.
Дочь моя — полная противоположность мне, абсолютно не ориентируется. Когда приезжаешь в Магнитогорск — сто раз ей покажешь, где дом бабушки. И не помнит: «Может, этот?»
Когда я была в цирке, то мучилась, что Юлька на попечении у родственников. Но пока она жила у моей мамы — училась очень хорошо. А потом я её забрала. Пошёл второй, третий класс, и я поняла, что она ничего не знает. Приезжаешь в новый город, ведёшь её в школу — учится и учится. Она же тихая, поведение хорошее — ей ставят тройки, четвёрки.
Когда я приехала сюда, и поставила в вагончике свой чемоданчик, я поняла — всё, сюда я привезу Юльку. Желанием быть в цирке она не страдает. У неё ещё детские пока мечты. Быть следователем, «агентом». Я даже не знаю, что такое агент. Но я наблюдаю за детьми — актёрскими, режиссёрскими. И вижу, Юлька — хорошая девчонка. Самостоятельная, интересная очень. Она хорошая — и не потому, что моя дочь.
* * * *
Мухтарбек вернулся — Наташа привезла его от метро — поздним вечером.
Олигарх задержался, и пришлось его ждать, а из-за этого полетели по времени все процедуры.
Стэком олигарх долго восхищался.
Мухтарбек передаёт разговор:
— Сколько я вам должен? Это произведение искусства...
— Да какое произведение, — говорю, — нормальная работа. Подарок ребёнку.
Ему вообще не может быть удобно — назвать цену. Он расскажет, как спрашивал у иностранцев, пришедших в восторг от его сёдел.
— Две тысячи... не слишком дорого для вас?
Его толкали в бок:
— Да у них на родине такие пять стоят...
Поздний вечер, и он, конечно, измучен. И среди дня бывают минуты, когда он борется с тяжёлой усталостью, когда хоть ненадолго — приклонить бы голову. Но чаще всего не удаётся — гости, работа.
А теперь одиннадцатый час.
Мы ждали, мы накрыли ужин, и без него не садимся.
— Ну, накладывай, Наталья, циркачка..., — и после паузы, искренне, — хорошо иногда от души поесть. Господи, как же хорошо...
— Правильно, — говорит Наталья, — а то бубнил всю дорогу про картошку фри.
— И салат приготовили...
Он гордится каждым — объездил ли лошадь, снялся в фильме или приготовил вкусно. Всё это сразу дает ощущение семьи.
И уже совсем перед тем, как идти спать, все мы сидим у дома, во тьме ночи, под звёздным небом.
— Как твоё отчество? — спрашивает Мухтарбек.
— Николаевна.
— У меня жена тоже — Николаевна. А папа её — Николай Журавлёв, на войне пропал без вести. Её мама воспитывала. Там польская кровь, французская — красивая женщина. Она всегда говорила:
— Мишенька, я тебя люблю больше, чем дочь...
Он помнит, кто отнёсся к нему по-доброму, ласково. И ценит это, и не устаёт об этом вспоминать.
— И был я однажды на гастролях в Питере. Отдельную квартиру цирк мне снимал — народный артист. А у хозяйки библиотека. Беру с полки книжицу случайно — тонкую такую, открываю... «Мы с Николаем Журавлёвым пошли в разведку». Там немцы вышли наперехват, и кому-то их надо было задержать. Он остался. И не вернулся.
Звоню на другой день Люде:
— Я нашёл твоего отца, — говорю, — постараюсь привезти книгу.
А её маме накануне сон снился. И она сказала:
— Людочка, Миша знает, где похоронен папа...
Юра выходит из дома с сотовым в руке.
— Поблагодари Вадима — это он салат привёз...
— Да-да, давай телефон.
Забыть поблагодарить нельзя, невозможно.
— Завтра олигарх приедет, — сообщает Мухтарбек. И — доверчиво, — очень мудрого человека привезёт.
— Зачем нам та мудрость, — басит Юра, — наша мудрость великая... вот она сидит.
— Лучше б олигарх денег привёз, — откликается Лена.
— А во сколько приедут — мудрец с олигархом? Нам же ехать...
Вся компания собирается на «Эквирос» — конную выставку.
Завтра трудный день. Здесь всегда устают до того, что только бы — голову на подушку.
Тихо-тихо в Новогорске. Ночь. И ничто, кроме переступа копыт, еле слышного сонного ржания — этой тишины не нарушит. И не верится, что рядом — не знающий сна гигант. Москва.
День первый
День третий
День четвёртый
Написать автору
Опубликовано на сайте Afield.org.ua (Поле надежды) 20 ноября 2007 г.
«Твоя минутка», сайт Татьяны Свичкарь
Nov 20 2007
Имя: Наталия Антонова ;
E-mail:
URL: http://afield.org.ua/pub7/
Город, страна:Самара, Россия
Отзыв: Душевно! Чисто! Возвышенно!
Давно не читала
такого искреннего произведения. Сколько вложено души и сердца.
Спасибо
автору!
И новых творческих успехов!
Nov 10 2007
Имя: 00mN1ck
E-mail: 433524@mail.ru
URL: http://iratta.com/
Город, страна:Осетия, Владикавказ
Отзыв: " - Когда папа женился, и создал
труппу, и родился сын, в двадцатые годы... Многие благородные осетины были к
тому времени уничтожены. Папа собрал несколько человек - кого мог, и увёз за
границу. Вывез цвет осетинской молодёжи, чтобы спасти. Десять человек... один в
один."
" Я читал Микояна. Он писал, что в 1913 году на Кавказе самая могучая
интеллигенция была у осетин."
это правда...еще из 250 тысячного
осетинского населения, русские в живых оставили 16 тысяч (это все до 20 века
успели сделать)
всех дзуары лагов, сказитилей расстреливали...
Nov 25 2007
Имя: Наталия Антонова
E-mail:
URL:
Город, страна: Самара, Россия
Отзыв: Продолжение не обмануло ожиданий.
Просто удивляет какой силой таланта нужно обладать, чтобы так проникновенно писать! Так чувствовать не только людей, но и лошадей.
Каждая новая глава, как потрясение и бесконечная нежность.
Огромное спасибо автору!
May 23 2008
Имя: Стрельцова Юлия
E-mail: Zyablik_N@mail.ru
URL:
Город, страна: Москва, Россия
Отзыв: Добрый день, Татьяна!
Не могу передать словами, как это здорово, что Вам повезло побывать в этом замечательном месте и познакомиться с таким удивительным человеком, как Мухтарбек Кантемиров!
Изо всех сил Вам завидую (в хорошем смысле слова)!
Aug 07 2008
Имя: Жанна
E-mail:
URL:
Город, страна: Владикавказ
Отзыв: Спасибо Вам. Прочитала с интересом и удовольствием. Помню передачу Светы Абаевой. Спасибо Вам за внимание к нашим прославленным, но скромным землякам. Здесь их тоже все очень любят.
