1-я часть: Ночь Полнолуния      Текстовая версия (zip)

ПРОЛОГ

Силам Тьмы не удалось завладеть Личинкой в майскую Ночь Полнолуния — Ксюн и Скучун помешали этому. Неудача разъярила служителей Тьмы еще больше — они не могли допустить, чтобы невиданная Красота преображенной Личинки явилась миру, и сами стремились завладеть ею, знали: все самые заветные помыслы тех, кто окажется рядом с ней, воплощаются наяву...

И посланцы мирового Зла вновь явились в Москву — на этот раз в образах обыкновенных людей. Их было трое. Настоящих имен смертоносной троицы не ведал никто на Земле. А властелином троих была Тень. Открыть свой истинный образ она не могла: все живое гибло, взглянув на него! Но мертвый мир неинтересен для искушающей властной силы, и потому-то ужасный властитель троих явился на Землю расплывчатой, подобной ночному кошмару Тенью.

Трое и Тень составляли Совет Четырех, которому повелели разрушить Москву — город Личинки и завладеть самою Личинкой — таинственной Красотой будущего.

Не мешкая, Совет Четырех принялся за работу.

И Москва заболела. Казалось, даже воздух ее был насыщен болезнью: тяжелый, загрязненный, гнетущий, он оседал в самых душах людей, заражая их ненавистью и злобой.

Совет Четырех стремился затемнить людские души, в одних поселяя неуверенность в себе, сомненья и страхи, а в других — стылое самодовольство... Словно дымная пелена окутывала людей, суета и разброд царили в Москве, а смятенные москвичи не отличали уже путей Света от путей Тьмы...

Низкие страсти кипели в Москве с утра до ночи, превращаясь во всеобщее раздражение и злобу, как вода превращается в пар... Пары людской злобы клубились над Москвой, и она, беззащитная, только безмолвно корчилась от боли и угасала на глазах. Великий город сдался на милость победителя — разрухи, для Москвы настали страшные времена, и силы Тьмы трудились не покладая рук, чтобы стала она поскорей царством Хаоса...

Совет Четырех как бы высасывал из людей силы, энергию, чувство радости, даже... цвет! Москвичи будто обесцветились. Лица у них стали серые, глаза тусклые, вид несчастный. Надежда на лучшие времена покидала этих измученных людей, а сама Москва, глядя в растерянности на своих, когда-то таких жизнерадостных и веселых жителей, впадала в уныние. Отчаяние москвичей, которых она любила и считала родными, передалось и Москве. И город почти перестал уже верить в свое будущее, в свое светлое предназначение, в свою красоту, в свою Личинку! А несчастные москвичи понуро брели по полутемным улицам, спотыкаясь в выбоинах асфальта, увиливая от обрушивающихся прямо на головы карнизов и от шальных автомобилей, которые то и дело вылетали прямо на тротуар... Они сновали в вечной заботе о хлебе насущном, которого становилось все меньше и меньше...

Тяжелые, безысходные мысли людей опускались на землю. Эта тяжесть просачивалась сквозь земную кору вниз, в Нижний город, и оседала там.

Именно здесь, под Москвой, в Нижнем городе пребывала все это время Личинка, а вместе с нею и «Радость мира» — Книга земных откровений. События, только что происшедшие с ними, когда тайное знание и сама Красота чуть было не достались жомбикам — этим низменным существам, — насторожили великую Книгу. Было ясно — Радость и Красота могут оказаться в недобрых руках...

Нельзя было допустить, чтобы темные силы могли воспользоваться сокрытым в ней знанием... и тогда Книга перестала быть Книгой!

«Радость мира» как вещь, которую можно было прочесть, взять в руки и унести с собой, вдруг исчезла. Она преобразила свою физическую, осязаемую форму, перейдя в иное качество, недоступное для восприятия непосвященных... А душа Книги — Душа Радости — живая, свободная, обладала теперь собственной волей и могла путешествовать по Вселенной, не ведая пределов! Ее не удерживали больше ни золотые застежки на обрезе в форме морских раковин, ни страницы из настоящего шелка...

«Радость мира» могла принимать любой образ, описанный на ее чудесных страницах, — ведь это была живая Книга! Ее преодолевшая земные оковы душа наслаждалась обретенной свободой. Душа Радости была нежной и теплой, она любила и жалела всех живущих на Земле и сочувствовала им: ведь каждый из них по-своему испытывал горькие земные тяготы. Нежность уживалась в Душе Радости рядом с безграничной премудростью. Только у самых горячих и чутких людских сердец встречалась такая душевная теплота, какой выделялась «Радость мира» среди сонма высших посвященных, к которым принадлежала.

Она не в силах была наблюдать за происходящим на Земле с горних высот чистого разума, любила людей и не скрывала этой своей слабости. Многие, входящие в иерархию Светлых сил, не разделяли ее порывов и даже сторонились немного... Впрочем, Душу Радости это не слишком волновало.

Жемчужным потоком лучей проницала она Вселенную, набираясь там высшей мудрости. И всякий раз торопилась поскорее вернуться на Землю, чтобы задержаться здесь подольше, заглядывая в бирюзовое зеркало Средиземного моря, плутая в изумрудных тропических дебрях и вдыхая полынный запах крымской земли — древней Киммерии...

И, конечно, чаще всего «Радость мира» навещала родную Москву, обретая покой только здесь. В этом городе душа ее вся светилась! (Она светилась всегда, но тут — особенно...) Душа Радости ощущала, что незримая связь ее с Москвой, само присутствие здесь означают что-то очень важное в истории всей Земли, и потому покидала родные места с тоской, так несвойственной ей от природы...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Что делать? Что же мне теперь делать? — думала Ксюн и не находила ответа. Горе ее было настоящее — горькое не по-детски, и не отпускало ни на минуту.

****

Ксюн рассталась со своим новым другом Скучуном в то майское рассветное утро, когда они с помощью Рыбы Рохли вынырнули из-под земли в родничке у Коломенского холма, обрели Личинку и тут же потеряли ее... Наши герои узнали тогда, что Красота существует, что они не одиноки в мире, и весь он — живой, единый — знает и помнит о них. Ночь Полнолуния поманила в путь и указала дорогу, а наступившее Утро оказалось туманным и пустым. Жизнь, полная тайн, мерцающая самыми невероятными возможностями, в которой реальность оказывается богаче любых фантазий, — эта жизнь для них прервалась. Прервалась, резко и внезапно, будто захлопнулась крышка коробки с рождественскими подарками...

Повзрослевший за одну ночь Скучун с печалью глядел на свою подругу, которая умоляла его не покидать Москвы и ни за что на свете не возвращаться в ужасный Нижний город! Однако Скучун рассудил, что это невозможно, — ведь Нижний и Верхний миры не совместимы, а их обитателей нельзя объединить, как воду и огонь...

— Я возвращаюсь к себе, Ксюшечка, — решился тогда Скучун. Там ведь остался Старый Урч, а ему одному нелегко будет уберечь Личинку. Я должен помочь ему. А здесь, на земле, мне теперь делать нечего.

— Как это нечего? А я? Как же я? Значит, тебе безразлична наша дружба?

— Наша дружба останется с нами и, может быть, мы еще повстречаемся с тобой. И... ах, пожалуйста, не упрекай меня, ты думаешь, это просто — уйти вот так, сразу... Прощай, а то я не выдержу... Ксюн!..

Скучун хотел еще что-то добавить, но лишь неловко махнул лапкой, сгорбился, повернулся неуклюже и, почему-то прихрамывая, заспешил прочь...

Вдоволь наревевшись, Ксюн с грехом пополам отыскала свой дом в огромном и будто сразу опустевшем городе. Она проникла в свою комнату так же, как и покидала ее — через окно. Родители еще спали и даже не догадывались о том, что произошло с их дочкой прошедшей ночью...

Разгулявшийся тотчас день был похож на все предыдущие: папа отправился на работу, мама — по магазинам, все было прежним, только не Ксюн! Словно ливень бушевал в душе девочки, весь детский мирок перевернулся, Ксюн не хотела и думать, что опять будет жить так, как раньше: бездумно и безмятежно. А вот как жить теперь — она не знала...

****

Прошел месяц. Май, уставший от неистового цветения, уступил место июню. Ксюн переехала на дачу и была поручена заботам бабушки Елены.

Бабушка Ксюна была строга и немногословна. Она любила чистоту, покой и уединение. Никого из домашних не отличая особо, даже дочь свою, Александру, маму Ксюна, она со всеми была ровна и чуть-чуть суховата. Почти всю жизнь Елена Петровна проработала в одном из исследовательских институтов Академии наук, изучая искусство Средневековья, и только недавно вышла на пенсию. Назвать бабушку Елену старухой язык бы не повернулся, и, хотя отменным здоровьем похвастаться она не могла, глаза ее, молодые по-прежнему, лучились ясным и чистым светом.

Елена Петровна царила на своем небольшом дачном участке. Родители Ксюна приезжали сюда только на выходные, а вот сама она жила все лето. Работы здесь было много, и бабушка приучала внучку рассаживать и поливать цветы, которые росли повсюду. Цветы были бабушкиной страстью. Она знала не только их названия, но и лекарственные свойства, и тайные легенды, издавна связанные с ними. Елена Петровна вообще многое знала. Она вечера напролет проводила в своем плетеном кресле-качалке при свете старинного оранжевого абажура, читала, записывала что-то, а то и просто раздумывала, будто дремала, кивая своим собственным мыслям. Казалось, она ощущала жизнь полнее, чем другие, и видела в окружающем нечто большее, чем то, что открывалось остальным... Однако это НЕЧТО, сокрытое от других, она таила в себе и не спешила делиться со всеми плодами своих раздумий, а только улыбалась чуть насмешливо одними уголками губ, да привычным движением поправляла черепаховый гребень в высокой своей прическе...

Заметим, что волосы у Елены Петровны были всем на зависть: густые, темно-каштановые, почти черные, без единой седой пряди! Ксюн мечтала о таких волосах и такой прическе, но ее хилые, жиденькие косицы никак не хотели густеть и расти... Что за горе! Ксюн вздыхала, глядя на бабушку, дивилась на нее и мечтала тайком порыться в дубовом комоде, который Елена Петровна запирала на ключ, скрывая там свои фамильные тайны и драгоценности. Конечно, в комоде могло находиться все что угодно, — во всяком случае, уж если не драгоценности, то тайны-то наверное были... И, должно быть, какие! Ксюн любила свою бабушку, несмотря на внешнюю ее неприступность и строгий нрав. Каждую весну она только и мечтала, как бы поскорей переехать на дачу, и каждое лето проводила здесь, «рассыпаясь» по дорожкам, будто солнечный зайчик. Вечером ее невозможно было загнать в дом и уложить спать — радость и любопытство ко всему вокруг переполняли Ксюна, и бабушка Елена позволяла ей наиграться вволю.

Небольшой садовый участок у самого леса был цветист и причудлив. Соседи вокруг старательно возделывали свой огород, стремясь использовать каждый квадратный метр. Они с недоумением поглядывали через забор на хозяйство Елены Петровны, где все было «не как у людей»...

Здесь не было привычных для наших огородов теплиц с огурцами и аккуратно окученного картофеля. И там, где, на взгляд здравомыслящего хозяина, могли бы возделываться овощные плантации, росли на приволье елки, рябины и даже одна высоченная лиственница. Сад с лихвой восполнял сдержанность чувств своей хозяйки, он был как живое существо, нарядное, полное сил и света. А соловьи распевали прямо в ветвях черемухи, сторожившей калитку...

Гамак, шезлонг да качели, зеленая некошеная лужайка — все здесь располагало к покою, к несуетному восприятию привольной стихии лета. А уж цветов-то, цветов... Сад был буквально пленен цветами. Клематисы, похожие на орхидеи, словно тропические лианы оплетали стволы молоденьких яблонь. Надо сказать, что хозяйка сада любила вьющиеся растения и поэтому все, что только можно, увивалось и заплеталось вьюнками, диким виноградом, хмелем и актинидией. По всему участку были щедро рассажены обожаемые Еленой Петровной розы. Были тут и тенистые уголки, укромные местечки, манящие притаиться от всех и насладиться ароматами цветущего сада, замершего посреди бархатных летних сумерек...

Родители Ксюна в одно прекрасное лето, когда девочка была еще совсем маленькой, притащили сюда из расположенного неподалеку карьера прямо-таки невероятное количество разных камней. Здесь были и небольшие симпатичные камушки, обрамляющие дорожки, клумбы и центральный розарий, были и покрупнее, а попадались и настоящие позеленевшие валуны. Их с трудом довезли сюда на тачке, а одного великана с искрящимися прожилками кварца, который красовался у калитки, доставили с помощью подъемного крана! Тогда же в порыве энтузиазма родители Ксюна соорудили в саду маленький юркий фонтанчик, который уютно журчал днем и ночью, стекая в крошечный, обрамленный цветами бассейн.

Этот необычный участок, украшенный зелеными лужайками, миниатюрными гротами из камней, затененными туей и можжевельниками, был вечно переменчив в своем сезонном цветении. Не успевали отцвести одни растения, как тут же, словно по команде, за одну ночь расцветали другие, еще более прекрасные. Этот привольный сад рассказывал свои цветочные сказания с ранней весны до поздней осени, — все время, пока жила тут его хозяйка Елена...

****

Лето разгоралось. Июнь полыхал непривычной жарой. Сад, раскидавший повсюду тяжелые, душные гроздья сирени, лениво развалился на солнышке в ожидании вечерней прохлады. Цветы охорашивались, «чистили перышки» и, словно кокетливые красавицы, всматривались в розоватые перистые облака, точно в зеркало...

Разомлевшая Ксюн пряталась в крохотной своей комнатенке от бабушки, жары и одиночества. Она была сама не своя, и бабушка просто не узнавала на сей раз родную внучку. Будто это и не ее Ксюн — всегда такая живая и резвая — прибыла из Москвы на дачу. С нею явно что-то произошло, и Елена Петровна тщетно пыталась понять, что же именно... А Ксюн день и ночь вспоминала каждое мгновенье пережитого, и то тайное, что открылось ей, приковало к себе крепко-накрепко и делало окружающую привычную жизнь серой и не настоящей...

— Вот и все! И больше ничего уж не будет, — горевала она, обхватив голову руками, и частенько поплакивала по вечерам. Ксюн забросила книжки, рисование, веселые игры с подружками на дачном перекрестке и всячески устранялась от бесед с проницательной бабушкой за полуденным чаем.

Ксюн жила и будто не жила... Она будто спала, будто дремала теперь, а все настоящее и живое унесла с собой Ночь Полнолуния, завернув в свой бездонный, мерцающий звездами полог...

Глава II

Кукой крался вдоль забора. Он облазил дачный поселок вдоль и поперек, страшно утомился и неустанно ворчал. Кукоя, конечно, можно было понять: его — известного лесного лентяя и бездельника — ни с того ни с сего заставили отыскать какую-то девчонку со странным именем КСЮН на одной из многочисленных дач, теснившихся у самой опушки леса.

Кукой разительно отличался от всех известных нам лесных обитателей. Он семенил по лесу на четырех коротких лапках, часто моргая и беспричинно улыбаясь. Толстый, круглый шарик, дымчатый и пушистый, точно верба, он без конца обнюхивал воздух чутким носом, похлопывая по щекам обвисшими ушками, попискивая и подпрыгивая... Кукой славился длиннющим языком в прямом и переносном смысле. Доморощенный философ, он беспрерывно болтал (частенько и сам с собой), растолковывая окружающим бессмысленность любого дела. Причем Кукой уверял всех и вся в бесполезности земной жизни так бурно и горячо, что, бывало, захлебывался потоком собственных слов и внезапно цепенел в столбняке. Столбняк заставал Кукоя в самых разнообразных позах, а сколько могло продлиться оцепенение — никто не знал... Он замирал на полуслове, открыв рот, будто стукнувшись лбом обо что-то невидимое, или падал на спину, растопырив лапки и глядя в небо!

Бывало, Кукой обегал весь лес своей семенящей прискочкой, заглядывал то к одному, то к другому и болтал без умолку, а потом днями и ночами валялся в разнотравье своей любимой полянки, размышляя о тщете всего сущего и подставив кругленькое брюшко свету Солнца и звезд!

Словом, Кукой был ни что иное, как сумбур, болтовня и непостоянство! И вот ему-то поручили такое важное и необычное задание: выбраться из леса на человеческую территорию и разыскать среди людей девочку с таким странным именем: Ксюн... Кукой было возмутился и пробовал протестовать, но ему не дали и слова молвить, приказав выполнить поручение незамедлительно. (Кто и зачем так распорядился — об этом мы узнаем чуть позже...)

И вот уже третий день Кукой, шарахаясь от малейшего шороха, прочесывал участки. Дачи буквально кишели кошками и собаками, которые, — он был уверен, — только и мечтали отведать его на десерт! Анечки, Маши, Лизаветы и Дашеньки стайками резвились у каждой калитки. Девочки по имени Ксюн среди них не было...

Близился полдень. Разомлевший от загара день истаивал в знойном мареве, будто сливочное мороженое. Кукой, запыхавшийся и весь мокрый, прилег в тени чьей-то увитой вьюнком беседки и попробовал вылакать воду, скопившуюся после утреннего полива в чашечке склоненного мака.

— Ксюн, к столу! Ты что, не слышишь?! — разорвал тишину задремавшего сада чей-то голос. Кукой подскочил как ужаленный и весь обратился в слух.

Елена Петровна водрузила в центре стола на открытой веранде большущий белоснежный заварной чайник: предстоял ежедневный, несмотря на жару или холод, ритуал полуденного чая. Церемонии этой сопутствовали: самовар, ажурная белая шаль, которая каждый раз, когда бабушка разливала чай, соскальзывала с ее плеча, торжественная тишина за столом и плеск фонтанчика, стекавшего в маленький, утонувший в цветах водоем.

Ксюн нехотя покинула свою комнатку и вышла на веранду, где бабушка дожидалась ее, нетерпеливо постукивая ногтем по крышке сахарницы. Ксюн подвинула к себе звякнувшую о блюдце тонкую дымящуюся чашечку... и тут что-то произошло. Девочка ощутила на себе чей-то взгляд. Инстинктивно, словно по велению внутреннего голоса, она взглянула на небо. Там, среди голубой безмятежной ясности полдня внезапно вспыхнула небывалым блеском Зеленая Звезда. Блеснула и погасла. Ксюн, которая, казалось, выучила наизусть все звездочки над их маленьким домом, никогда, — да еще среди бела дня, — ее здесь раньше не видела...

«Они помнят обо мне... Они посылают мне знак! Здесь кто-то есть. ОТТУДА!» — подумала Ксюн, еще не понимая толком, что значит это «оттуда», но предчувствуя ясно приближение новых событий ее тайной, внеобыденной жизни...

Внезапно плотно сжатые бутоны на кусте жасмина, прильнувшего к перилам веранды, распустились. Они раскрылись все разом, белоснежные и праздничные, словно спешили сообщить своей юной хозяйке что-то очень радостное и важное.

Ксюн кивнула цветам, быстренько прихлебнула чай и сделала вид, что обожглась. Поперхнувшись, она крикнула: «Я сейчас!» — и сбежала по крылечку в сад.

Ксюн притаилась среди персидской сирени, взволнованная и готовая ко всяким неожиданностям, когда из-за беседки выглянуло какое-то круглое, серенькое, суетливое существо. Подскакивая и быстро-быстро перебирая короткими лапками, этот странный круглик пискнул: «Ты Ксюн?» — и, не дождавшись ответа, схватил ее за руку и затащил в тенистую беседку.

— Ты Ксюн, конечно, иначе и быть не может! Ужас, как похожа на свое имя — глупее не придумаешь! Подумать только, из-за тебя я рыскал по этим проклятым дачам целых три дня, и что из того, что я тебя нашел? — Кукой, лишенный все это время возможности поболтать, трещал без умолку. — Да, что из того? Разве мир перевернулся? Нисколечко... Солнышко как светило, так и светит, снег не выпал, дождь не начался, Большой Лес как стоял, так и стоит, а пустыня Сахара в Африке наверное вся иссохла, бедняжка! И ни одна-то реченька по ней не прожурчит... Да! Совсем забыл! — Кукой протянул опешившей девчонке сложенный вчетверо листок бумаги. — Совсем забегался, а как это мешает думать о вечном!.. Ну так вот: послание велела тебе передать...

Тут Кукой будто поперхнулся и, брякнувшись на бок, затих, поджав лапки и высунув розовый язык.

Ксюн охнула, она испугалась, что нового ее знакомого хватил удар, наклонилась над ним и попыталась было перевернуть на спинку; но существо пропищало: «Не трогай! Не нюхай меня! Не видишь разве — столбняк, пройдет...» — и, блаженно улыбаясь, закатило глаза.

Поняв, что ничего страшного с ним не случилось, Ксюн развернула послание.

«Беда, Ксюн, беда! Скучун заболел книжной болезнью. Он уже почти не узнает меня и может заживо похоронить себя в книгохранилище подземелья. Ты одна можешь спасти его. Придумай что-нибудь поскорее. Жду тебя в Нижнем городе. Старый Урч.»

«Скучун в опасности! Ой, миленький! — Ксюн рванулась было из беседки, но одумалась. — Стой-ка, дорогая моя, не спеши, — сказала она самой себе вполголоса. — Надо все хорошенько продумать. Так... Во-первых, этот столбнячный чудак... И еще бабушка. — Она топнула ногой с досады. — Как все-таки противно, что детям нельзя сразу делать то, что хочется, а надо обязательно спрашивать разрешения!...»

Сидя на лавочке, Ксюн попробовала сосредоточиться и обдумать план действий, хотя сидение это давалось ей нелегко. Она ерзала, шмыгала носом, ковыряла подошвой землю, мусолила цветки вьюнка и вообще совершала массу ненужных действий. Было ясно, что рассуждать спокойно она не привыкла...

Наконец, облегченно вздохнув, Ксюн вскочила с лавки. План был готов, и она тут же принялась его осуществлять. Ксюн притащила в беседку свою дорожную сумку и осторожно уложила туда затихшего Кукоя, предварительно обернув его полотенцем. Благо, он был не больше ежа... Потом, изобразив нечеловеческие страдания, растерев докрасна глаза, хныча и держась за живот, явилась перед бабушкой и сообщила ей следующее: якобы она, Ксюн, еще перед завтраком открыла банку прошлогодних соленых грибов, съела их все до единого и теперь ее тошнит, живот болит невыносимо, а все тело холодеет...

— Бабушка, миленькая, поедем скорее в Москву, к папе с мамой, а то я умру и больше их не увижу!..

Елена Петровна побелела и с тихим стоном опустилась на стул. Но тут же взяла себя в руки, велела Ксюну лежать и пить воду и побежала в сторожку вызывать «скорую помощь».

Машина пришла очень быстро, и Ксюн, вцепившись в свою сумку, рыдала теперь всерьез — она боялась врачей и уколов!

Ксюна, бабушку Елену и Кукоя, спрятанного на дне сумки, доставили в загородную районную больницу. Медсестра со «скорой» вместе с бабушкой принялись бегать по отделению в поисках врача с мудреным названием «гастроэнтеролог», а Ксюн сжалась в комочек в уголке холла. Тут очнулся Кукой и заверещал от страха в тесной, противной сумке. Ему удалось расстегнуть молнию изнутри, и наружу высунулась всклокоченная, испуганно моргавшая мордочка с мокрым дрожащим носом. Ксюн тут же запихала его обратно, приказав затихнуть и больше не возникать до ее особого распоряжения.

Вскоре нашелся врач, «пострадавшей» сделали промывание желудка, напичкали лекарствами и строго объявили, что домой не отпустят. Но тут Ксюн накрепко вцепилась в бабушкин подол, а плач ее преобразился в такой дикий вой, что врачи заопасались, не повредит ли ей нервное потрясение больше, чем больной желудок... Они отпустили ее с Богом, велели ничего не есть и лежать смирно, а завтра вызвать доктора из поликлиники.

Был уже поздний вечер, когда измученная Ксюн, с теперь уже по-настоящему болящим животом, да еще и горлом впридачу, была доставлена домой, на городскую квартиру. А когда встревоженные взрослые, пожелав ей спокойной ночи и плотно прикрыв дверь, удалились на цыпочках, Ксюн торжествующе взвизгнула, — цель наконец-то была достигнута! Буквально в нескольких метрах от ее дома, под старым кустом сирени находился подземный ход, ведущий в Нижний город. Именно здесь, в палисаднике, Скучун впервые выбрался на землю — и Ксюн тогда хорошо запомнила это место...

Кукой, насупившись, восседал на столе, посреди книжек и альбомов для рисования, и требовал, чтобы его немедленно вернули в лес и прекратили раз и навсегда всякие попытки лишить свободы, перетаскивая в вонючей сумке с места на место! Ксюн в двух словах рассказала ему о Скучуне, о содержании записки и хотела было выяснить, как она попала к Кукою, но решив, что сейчас не до того, махнула рукой...

— К утру я должна вернуться, не то будет страшный переполох! А ты сиди тут тише воды, ниже травы и жди меня. И не очень-то возмущайся — лес твой никуда не убежит... Ну все. Я скоро.

И, погладив Кукоя по взъерошенной серой шерстке, Ксюн выбралась из комнаты через окно.

Глава III

Конечно, все это было неспроста: и книжная болезнь Скучуна, и неясные предчувствия Ксюна там, на даче, и послание, доставленное Кукоем... О наших героях не позабыли те высшие существа, которые ни в чем не знают пределов...

И когда Ксюн приняла за тайное знамение странную Зеленую Звезду, явившуюся среди бела дня на ясном солнечном небе, — она не ошиблась. То был знак, посланный ей с небес Душой Радости, которая с недавних пор могла принимать любые обличья. Она-то и явилась Ксюну в образе Зеленой Звезды. А незадолго до того, как произошли все эти события, случилось вот что...

В самом начале лета, когда москвичи изнемогали от редкой жары, а в городе внезапно появились змеи, Душа Радости, которая пребывала тогда далеко-далеко от Земли, почувствовала, что здесь вот-вот может произойти нечто ужасное...

Теперь, когда она перестала быть только книгой и проникала свободно в иные миры безграничной Вселенной, Душа Радости обладала тем внутренним зрением, которое позволяло ей видеть опасность, незримую для обыкновенных существ, и даже предвидеть ее. Такая пришедшая к ней сверхчувствительность поначалу слегка утомляла «Радость мира», но потом она к ней привыкла и смогла с ее помощью предотвратить не одну беду в самых разных и отдаленных мирах. Но особо внимательно Душа Радости следила за возлюбленной своею Москвой, зная, что именно там затаилась до срока надежда Земли — Личинка...

Лишь только Душа Книги интуитивно почувствовала какую-то скрытую угрозу Москве, она сосредоточилась и увидела место, где было неладно: Вещий Лес, охраняющий город.

«Да, беда явно грозит Вещему Лесу, а значит, и Москве, и Личинке. Они ведь связаны между собой незримо и крепко, — подумала «Радость мира». — Пока мне не ясен тайный смысл этой опасности, но он есть, я чувствую это! Тут не обошлось без Совета Четырех, они замыслили какое-то чудовищное злодейство...»

Душа Радости решила получше разузнать обо всем этом, поднявшись в высшие сферы Космоса, а пока нужно было действовать наугад, чтобы предотвратить ту неведомую, но ужасную катастрофу, которая в любую минуту могла стать реальностью.

Ненароком вспомнив о Скучуне и его подруге — маленькой москвичке, которых так заботливо опекала майская Ночь Полнолуния, — Душа Радости решила продолжить их участие в судьбе Личинки.

«Однажды они уже спасли ее, — размышляла она, — пусть попробуют еще раз. Путь к Красоте не прост — он открыт лишь немногим избранным. А Ксюн и Скучун вступили на этот путь и уже отмечены своей причастностью к судьбе Личинки...»

И «Радость мира» сделала так, что Скучун оказался в подземном книгохранилище, и многое, недоступное для других, открылось ему. Скучун, как сосуд, был полон древним знанием; однако Душа Радости понимала, что внезапно, без подготовки, знание это может и погубить его... Так и случилось. И теперь наш зеленый пушистый герой напоминал альпиниста, покорившего неприступную вершину с ходу, без предварительных тренировок, и заболевшего горной болезнью... Он и впрямь заболел, только болезнью книжной, но об этом речь пойдет впереди...

Хорошо понимая, что, запустив однажды в ход часовой механизм чьей-то судьбы, его нельзя остановить или вернуть назад, «Радость мира» надеялась теперь только на самого Скучуна, на его интуицию и силу воли.

«Он сам должен излечиться от книжной болезни, слишком многое зависит от этого, — полагала она. — Судьба Скучуна скрестилась с судьбою Москвы и Личинки. Ах, какой это сложный узел! Но все же я верю — испытание ему по плечу...»

Душа Радости переживала за Скучуна и пыталась уверить саму себя, что все будет хорошо... Превратившись в Зеленую Звезду, она подала знак Ксюну и с помощью послания, переданного Кукоем, вызвала девочку в Нижний город выручать товарища, тем самым вплетая ее судьбу в таинственный, сокрытый от непосвященных узор высших предначертаний...

«Радость мира» прекрасно осознавала всю опасность затеянного ею дела: ту опасность, которой подвергались эти слабые и, казалось бы, беззащитные перед силами Зла создания. Но иного пути не было... Ведь предотвратить беду и вмешаться в ход земной истории высшие силы могли только с помощью земных существ!

Глава IV

Ксюн легко отыскала подземный ход и проникла в Нижний город. Все здесь было по-прежнему: и тусклые мигавшие фонари, и мрак, и сырость... Только жомбики сгинули навек вместе с островом Жомбуль в пучине Озера Грунтовых Вод.

Ксюн не забыла дорогу к домику Скучуна и быстро нашла его. Сердце сжалось при виде знакомого крылечка. Только давно уж на него никто не ступал: пыль и паутина облепили дверь и ступеньки...

«Надо поскорее найти Урча, — подумала Ксюн. — И нечего вздыхать тут без толку... Кажется, Скучун как-то говорил, что жилище Старого Урча напоминает каменную крепость с башенкой. Ага! Вот что-то похожее...»

Да, это была та самая башенка, в которой обитал старик. Он был дома. Уж как обрадовался, увидев гостью, забегал, засуетился с чайником в руке, шаркая шлепанцами и расплескивая заварку...

— Ксюн, ну конечно, Ксюн! А я именно такой тебя и представлял... Скучун ведь частенько рассказывал о тебе. Ах, какая ты умница — решила проведать старика! Да еще безо всякого повода...

— Как, разве не вы послали записку?

— Записку... Какую записку?

— Ну, ту, в которой сказано, что Скучун заболел книжной болезнью и только я одна могу спасти его...

— Нет, деточка, не я, но тот, кто отправил тебе послание, написал в нем истинную правду! Скучун наш действительно в опасности и, быть может, только тебе удастся спасти его.

— Ох, где же он, как он? Пожалуйста, расскажите мне все поскорее, старый... — Ксюн запнулась, — я прямо не знаю, как вас и называть...

— Зови меня просто дедушкой. Меня и Скучун так зовет. Да-а-а... Скучун, Скучун... Столько событий случилось этой весной, столько событий... А записку написал кто-то посвященный во все эти таинственные события. Совершенно таинственные, совершенно, да-да... Ты думаешь, завеса тайны приоткрылась для меня, когда я стал Хранителем Личинки? Ни чуточки! И сейчас, летом, я знаю о ней столь же мало, как и весной. Я так ни разу и не видел ее... А все мои привилегии — только ключ от древних монастырских катакомб, где пребывает она, да звание Хранителя... И стоит лишь мне появиться там, под арочными сводами, как стая синих бабочек устремляется мне навстречу, окружает со всех сторон живой завесой, и уже ничего, кроме трепета крыльев, разглядеть невозможно.

— Так значит, даже вы не видали Личинку?

— Ни разочка! Ее тайна сокрыта от нас. Но я с этим уже смирился.

— Урч, но в чем же тогда ваша работа?

— Я должен следить, чтобы вход в катакомбы был заперт и никто, кроме меня, не смог проникнуть туда. А знаешь, Ксюн, иногда оттуда доносится удивительная музыка, она завораживает душу, прозрачная, как горный хрусталь! Там еще что-то звенит, а по ночам слышно пение. Я, бывает, часами засиживаюсь под этими сводами, глядя, как дрожат крылья бабочек, и слушая чьи-то неслыханные ночные песни. Меня в эти минуты охватывает радостное волнение, я чувствую прилив сил, и хочется сделать что-нибудь важное... Не знаю отчего, но поблизости от Личинки душа моя ликует, она словно покидает тело и порхает вместе с синими бабочками! И на память сами собой приходят стихи. Представь себе, я, старый дурак, сижу на полу в катакомбах, блаженно улыбаюсь и читаю стихи... Вслух. Как мальчишка!

Старый Урч, кряхтя, присел перед камином и принялся ворошить кочергой полыхавшие поленья. Он замер перед огнем, словно завороженный, и глубоко задумался о чем-то, будто позабыв о своей гостье.

Ксюн в нетерпении кусала губы, ковыряла заусенцы на пальцах — время шло, пауза затянулась. Наконец, она не выдержала:

— Дедушка! Так что же случилось со Скучуном? Что у него за книжная болезнь такая?..

— Ах, да! — Урч, вздрогнув, оторвался от языков пламени. — Ты уж прости меня, Ксюшечка. Все о себе да о себе болтаю... Стар, видно, стал, даже собственных мыслей удержать не могу. Разбегаются... Великое это дело — мысли. Сильнее всего на свете они бывают. Вот и Скучуна полонили, да. Окрутили с головой, пуще любой веревки.

— Кто, мысли?

— Ну да. Помыслы тех удивительных и умнейших человеческих существ, что жили на Земле и сто, и двести, и тысячу лет назад... Раздумья свои, озаренья и мечты они записывали на бумаге, чтобы через долгие-долгие годы кто-нибудь смог побеседовать с ними и проникнуться тем же, чем жили они...

— Так вы говорите о книгах?

— Конечно! Книги — таинственные существа. Они обладают собственной волей. Кому-то раскроют глаза на мир, а кому-то — не захотят... Своенравны уж очень. Конечно, я говорю о живых книгах... — Старый Урч приподнялся с колен, не спеша вытер руки громадным своим носовым платком и снял со стола свечу в шандале. — Я знаю, надо спешить, а сам разглагольствую, будто на именинах... Но я хочу, чтобы ты поняла, что произошло с твоим другом. А для этого ты должна понять, что такое Мысль! Наша Земля вся окутана мыслями тех, кто населяет ее, помыслы эти преображают ее, ведь они живые... Родившись однажды в чьем-то сознании, мысли существуют уже потом сами по себе, независимо от своего создателя.

— Дедушка, а как это... ну, будто наши мысли живые?..

— Не будто, они и вправду живут. Это целый мир, пребывающий рядом с нами. Каждую минуту всякий из нас влияет на окружающее силою своих мыслей. И потому мы сами повинны в том, какими силами насыщаем нашу жизнь: светлыми или темными... И ты, Ксюн, тоже в ответе за все, о чем думаешь! Твоя воля порождает невидимых этих существ, твоя душа и рассудок...

— Дедуленька, а их ни за что, ни за что нельзя увидеть?

— Не всем и далеко не всегда. Земные существа, особенно люди, чаще всего видят не дальше собственного носа. Они воспринимают лишь внешние образы вещей и предметов и не способны постичь иной, тайный для них, но на самом деле абсолютно реальный мир! А все недоступное для себя называют фантастикой. Многое, очень многое таится от людского взора. Тебе лишь недавно открылся наш Нижний город, а ведь сколько миров на Земле... Однако, я совсем заговорился.

Урч направился к двери, жестом приглашая гостью следовать за собой. Они вышли на брусчатую мостовую, и свеча, которую Урч прихватил с собой, еле-еле освещала им путь в тумане.

— Вызволить Скучуна, детка, будет непросто. Он стал пленником книг, а их воля подавила его. Ведь настоящая, живая книга — это целый сгусток энергии. И когда находится тот, кто читает ее с открытым сердцем, чья душа способна воспринять сокрытое в ней, — тогда книга отдает ему свою силу и...

— Стойте, стойте! — разговор их был прерван.

На мостовую выползла на брюшке маленькая Кутора. Это было забавное и наивное существо — совсем еще ребенок — с огромными доверчивыми глазами. Кутора мечтала, чтобы ее все любили, «лезла в душу» и откровенничала со всеми без разбору, а потому частенько получала щелчки по носу. Она обитала в Нижнем городе и больше всего на свете искала покровительства Старого Урча.

— Ой-ой-ой, подождите, пожалуйста! Старый Урч, вы спешите, я вижу, но все-таки не могли бы уделить мне минуточку?

Кутора выползла на середину мостовой, извиваясь при этом всем телом.

— Что с тобою, деточка? — старик остановился, в изумлении глядя под ноги. — Что ты ползаешь, или привычное передвижение на четырех лапах тебя уже слишком обременяет?

— Да что вы! Просто я играю в саламандру. Как раз об этом-то я и хотела вам рассказать. Тут со мной приключилось...

— Постой, — Урч перебил ее, — отправляйся ко мне домой и дожидайся там. Вот тебе ключ, после расскажешь. Ступай, ступай, нам сейчас некогда...

Кутора вприпрыжку поскакала к башенке Урча, с победным видом держа ключ в зубах.

— Ох, уж эта молодежь! Никакого терпения! — Урч крякнул с досады. — О чем бишь я? Ну да, о Скучуне. Видишь ли, Ксюн, после своего возвращения в Нижний город Скучун страшно затосковал. Я все думал, как развлечь его, и тут меня осенило — книгохранилище! То самое, в котором дед его отыскал «Радость мира» — священную книгу — и спас ее из-под обломков. Я знал, что не все залы старинной библиотеки погибли тогда под обвалом. Старый болван! Я не учел натуры Скучуна, его впечатлительности, его мечтательности и душевной тонкости... Он окунулся в книги с головой, пропадая в хранилище днями и ночами, и жизнь настоящая поблекла в его глазах перед прелестью той, что оживает перед ним на этих прекрасных страницах! Скучун существует в прошедшем времени, он утерял нить собственной судьбы и не вернется к реальности по своей воле — его воля потеряна... А у мыслей его теперь, похоже, нет будущего...

— Как же вызволить его оттуда?

— Этого я не знаю. Записка неслучайно послана именно тебе... А рассказ мой, думаю, не пропадет даром.

Урч свернул в кособокий глухой переулок, оказавшийся тупиком. Он осветил крепкую дубовую дверь с коваными медными петлями и засовами, вынул из кармана проржавевший ключ диковинной формы, вставил в замочную скважину и с большим трудом несколько раз повернул его. Дверь с устрашающим скрежетом приоткрылась. Огонек свечи осветил влажные замшелые ступеньки, ведущие вниз.

— Это ход в древнюю библиотеку Нижнего города. Вся земная мудрость накоплена здесь. В определенном смысле наш Нижний город — это хранилище мыслей тех, кто жил наверху во все времена. Мысли оседают тут, они как бы спрессованы под слоями земли и фундаментами домов, где энергия их тлеет до поры. А книгохранилище — самый очаг, сгусток этой энергии!

Ксюн глянула вниз — конца позеленевшей лестницы не было видно — и невольно отшатнулась.

— Дедушка, мне надо спускаться туда?

— Твоя воля, Ксюн, твоя воля... Можешь и не ходить. Похоже, призыв о помощи попал не по адресу... Возвращайся-ка поскорее наверх, я рад был повидать тебя.

— Ах, Урч, ну какие глупости! Зачем же я тогда здесь? Только... может, мы спустимся вместе?

— Нет, деточка, я бывал там уже много раз, и все безуспешно. Скучун только отмахивается от меня, а о возвращении домой и слышать не хочет. Ведь кто-то недаром обратился к тебе — ты счастливая! Ступай одна. Вдруг да окажешься поудачливее меня...

Урч передал девочке свечку в шандале и, потрепав по плечу, легонько подтолкнул вперед. Ксюн порывисто вздохнула, секунду помедлила и решительно двинулась вниз по ступеням. Старый Урч остался поджидать ее у раскрытой двери.

Глава V

Лестница спускалась в необозримую залу книгохранилища. Будто море водою переполнялась она книгами, рукописями и старинными гравюрами. Тут стоял какой-то особенный, душный, но при этом отрадный запах, зовущий проникнуться тайной здешнего места... К потолку и стенам, где краски фресковой живописи кое-где облупились и вспучивались от сырости, лепились светильники, похожие на лампадки. Их синие, зеленые и красные огоньки казались чьими-то горящими глазами, всевидящими и всезнающими. Перемигиваясь за стеклом, странные очи следили за каждым движением пришелицы...

Ксюн петляла в переулках стеллажей. Ей почудилось, что воздух библиотеки, густой и плотный, по мере ее продвижения вперед насыщался все более — то ли запахом, то ли еще чем-то, невидимым и необъяснимым... Будто путь ее пролегал под гудящими проводами высокого напряжения! Такова была всемогущая сила книжных владений, которая постепенно окутывала девочку. Бесчисленные тома потихоньку вовлекали в свой мир, и Ксюн начинала ощущать их властное магическое влияние...

Вдруг справа из-за полок послышался нежный переливчатый звон, и оттуда показалось сказочное шествие, двигавшееся прямо по воздуху. То был кортеж принцессы Брамбиллы*. Ксюн тотчас узнала его, поскольку только что на даче читала Гофмана. Фигурки, плывущие в воздухе, на уровне глаз, прозрачные и летучие, были как будто сотканы из солнечных лучей и утреннего тумана! Здесь было двенадцать невесомых маленьких единорогов, белых как снег, на которых восседали существа, трубящие в серебряные трубы, за ними два огромных страуса везли на колесиках золотой тюльпан... В нем сидел седобородый старичок в серебряной мантии и читал книгу. Мавры и переодетые дамы, и мулы, и пажи — все это предваряло появление кареты с зеркальными стенами, которые укрывали от нескромных взоров принцессу Брамбиллу... Виденье бесшумным ветерком промелькнуло в таинственном пространстве библиотеки и тотчас исчезло. Ксюн не успела даже удивиться. Впрочем, теперь она уже ничему не удивлялась: все чувства Ксюна как бы расширились, раскрылись подобно бутону, и поток новых, невыразимых ощущений нахлынул на нее... Всюду слышались голоса, возгласы удивления, смех и плач, болтовня и хихиканье... Цветные огоньки светильников высвечивали корешки книг в полумраке неизмеримой залы. Ксюн вертела головой во все стороны, но никого больше не было видно. Голова у нее закружилась.

— Скучун! — позвала девочка. Она остановилась. От волнения и переизбытка чувств все ее существо охватила вязкая слабость. Коленки подгибались, все тело отяжелело, и Ксюн тихонько опустилась на пол. — Скучун... — пролепетала она почти уже про себя.

— Что-то послышалось... будто... нет, этого не может быть... — бормотал кто-то, мягко топоча маленькими лапками.

Кто-то легкий и пушистый пробирался к ней меж полок.

Ксюн немного собралась с силами — она сразу узнала эти застенчивые шаги и сидела на полу, счастливо улыбаясь. Ксюн только и смогла, что привстать и потянуться навстречу. Из-за громады ближнего стеллажа, уходящего вверх, под своды, вынырнуло зеленое существо, которое силилось разглядеть сидящую на полу, прикрыв глаза розовыми ушками как козырьком.

Ближе, ближе — и с криком радости друзья узнали друг друга!

* Принцесса Брамбилла — персонаж одноименной сказки Э.Т.А.Гофмана

****

— Ах, Ксюн, если бы ты знала, как здесь удивительно хорошо! Если б я мог пересказать тебе все, что узнал, все, что доверили мне книги... Разве в нашей жизни может произойти хоть малость из того, что происходит на этих страницах! Я путешествую в пространстве и времени, преображаюсь изо дня в день, мои возможности безграничны, и, знаешь, — нет ничего лучше на свете, чем эта моя новая жизнь!

Они сидели в боковой нише, в самом укромном уголке библиотеки за широким письменным столом на низких ножках в форме львиных лап. Две свечи, очень толстые и пахучие, освещали бронзовый письменный прибор. Крышку чернильницы украшала фигурка свернувшейся кольцом саламандры.

— Ой! — Ксюн в испуге отпрянула. — Скучун, берегись!

Из-за книжных полок показалась и стала бесшумно опускаться над столом плоская змеиная голова! Скучун глянул вверх.

— Ах, это! Не бойся, Ксюшечка, это всего лишь материализованная мысль... Их тут не счесть — я давно привык...

Змей, покачиваясь над ними, поглядывал и подслушивал. Казалось, он ехидно и удовлетворенно улыбается...

— Фу, гадость какая! — Ксюн съежилась, инстинктивно поджав ноги. — Нельзя ли отсюда потихонечку смыться?..

— Не обращай внимания. Они все безобидные, и этот тоже. Ах, трусиха, ты совсем меня не слушаешь! Успокоилась? Ну вот и хорошо. — Скучун сиял блаженной улыбкой. Он и всегда-то был чуточку не от мира сего, а теперь это стало еще заметнее... — Я так счастлив, Ксюн, я нашел свою Красоту! Я вдыхаю ее с этих древних страниц, будто запах сирени... Вспоминаю, каким прекрасным было наше земное путешествие, как горят и манят звезды, но здесь, в тишине, мне открывается большее... И многое открыто уже, а сколько еще впереди! Ведь книги, что собраны здесь — это гордость Земли! Многие уникальные экземпляры там, наверху, уж давно утрачены, и мудрость их доверена лишь мне одному...

Все время, пока Скучун говорил, а Ксюн его слушала, перед ними проносились прозрачные, легкие образы. Многих Ксюн узнавала — то были герои ее любимых книг, но большинство не было ей знакомо.

— Видишь, видишь?! Перед тобою ожившие помыслы тех, кто создавал эти книги. Погляди, какие чудесные! Разве есть на свете что-нибудь прекраснее, чем они?..

— Есть, Скучун... — шепнула чуть слышно девочка, — это ты! И то, что ты спас меня от Большого Жомба! И улыбка Утренней Звезды... А Личинка, Скучун? Ты забыл — ведь она существует и ждет своего заветного часа...

Вдруг внезапный свет золотою зарницей вспыхнул над ними. То Жар-птица промчалась бесшумно и вмиг пропала...

И только Ксюн решилась продолжить, как к столу приблизился ткач Основа*, украшенный ослиными ушами, и, нимало не смущаясь присутствия посторонних, вступил в перебранку с толстым и содрогавшимся от хохота человеком по имени Джон Фальстаф**. Сэр Джон был по своему обыкновению пьян и весел. В конце концов он не удержал равновесия, пытаясь пощекотать Основу за ухом, и грохнулся на пол. Оба мгновенно исчезли... А над головами наших друзей склонился проказник Пэк***, подмигнув, он бросил Ксюну волшебную красную розу...

— Послушай, Скучун! — Ксюн изо всех сил пыталась не отвлекаться по сторонам, но это у нее плохо получалось. — Ты не можешь попросить, чтобы они нам не мешали?

— А ты возьми лист бумаги и отмахивайся от них. Просить бесполезно, — они прихотливы и своенравны, кроме того, ведь это их дом... Не унывай, Ксюн, я тебя внимательно слушаю. Как я рад, что мы встретились!

Глубоко вздохнув, Ксюн продолжала:

— Урч рассказал мне, что все наши помыслы, даже невысказанные, продолжают жить на Земле. Да что я тебе объясняю — вот же они кругом, ты и сам их видишь не хуже меня... Но я вижу тут только чужие мысли! А твои? Где же твои?..

— Ах, зачем ты об этом... Ну кому нужны мои невнятные мыслишки?.. — Скучун отмахнулся от печального менестреля****, затянувшего старинную балладу про кубок, рыцарей и прекрасную даму. Менестрель сгинул, и Скучун продолжал: — Здесь собраны такие яркие, такие смелые творения, — разве я способен на большее? Мне не создать ничего, что превзошло бы их — это же так ясно! Так зачем тратить время на эти жалкие усилия, не лучше ли тут, в тишине наслаждаться великими тайнами бытия?...

— Но ты отступил! Это слабость, Скучун, ты перед жизнью отступил, ты боишься ее! Вспомни о своем предназначении — о пути к Красоте, ведь тебе помогла его понять сама Ночь Полнолуния... Так значит, все, что с нами произошло, было зря?

При этих словах девочки ужасный Змей вновь появился в воздухе и с угрожающим шипением стал приближаться к ней. Тут уж она не выдержала — схватила с полки первую попавшуюся книгу — тяжеленный том «Божественной комедии» Данте — и с отчаянным криком принялась размахивать книгой в воздухе, там, где должна была находиться голова чудовища... Нечаянно Ксюн задела стенку полуистлевшего от древности стеллажа — та вздрогнула и обвалилась, обрушив на головы друзей все свое книжное богатство. Ксюн успела отскочить и прикрыться «Комедией», а вот Скучун не успел. С десяток увесистых томов свалилось с высоких полок, с шумом рассыпав свои страницы над погребенным Скучуном...

Книжный водопад быстро иссяк. Ксюн, плача, стала разбирать завал и вскоре извлекла оттуда Скучуна. Тот был без чувств, на голове между розовых ушек вспучивалась на глазах огромная шишка.

Недолго думая, Ксюн потащила своего друга к выходу из библиотеки. С трудом преодолев длинную лестницу наверх, она вытянула его на влажную мостовую Нижнего города. Перед дверью их ждал Старый Урч.

— Ксюн! Лапушка! Ты спасла его! Я так и знал...

— Какое спасла — я его погубила! — Ксюн плакала навзрыд, припав к неподвижному пушистому тельцу.

— Не может этого быть... Главное — тебе удалось вытащить его оттуда. Вытри-ка слезы, не до слез теперь. Надо поскорее перенести беднягу в дом.

И, подхватив свою зеленую ношу, старик и девочка двинулись в обратный путь.

Глава VI

Не успели наши герои взойти на крыльцо, как навстречу им распахнула дверь радостная Кутора. Ее круглые сияющие глаза, казалось, выросли от восторга. Еще бы! Урч, сам старый Урч — последний интеллигент Нижнего города — наконец удостоил ее беседы... И она уже успела облазить весь дом, благоговейно обнюхивая каждый предмет обстановки!

Но вошедшие, не обращая на Кутору никакого внимания, пронесли в комнату что-то зеленое, безвольно обвисшее у них на руках, и уложили на диван. Только Урч буркнул ей, проходя мимо: «Погоди, Кутора, видишь, что тут у нас...» Кутора тоненько ойкнула и присела на корточки перед диваном — она узнала Скучуна.

Хозяин дома вместе с Ксюном суетился вокруг своего названного внука, накладывая ему на голову мокрую повязку, щупая пульс и капая в его полуоткрытый рот какие-то лекарства. В общем, Урч пытался использовать все свои скромные медицинские познания, но бес толку. Скучун лежал затихший, не подавая никаких признаков жизни.

Ксюн начала было усиленно хлюпать носом и морщить лоб в преддверии рева, как вдруг вмешалась Кутора:

— А что если дать ему понюхать нашатыря? Мама всегда дает мне эту мерзость, когда я падаю в обморок от избытка чувств, — пропиликала она своим голоском, похожим на звук детской скрипочки.

Урч, всплеснувши лапами, бросился к шкафчику в ванной... От резкого запаха склянки Скучун фыркнул и взбрыкнул задними лапами. Вскоре у больного стал появляться пульс, он задышал, лапки потеплели и, дрогнув, приоткрылись глаза.

— Ай-ай-ай! Ску-чу-у-ун! Славненький мой дружо-о-чек! — запричитала Ксюшка, обхватив его за шею.

— Тише, тише, он еще очень слаб. — Урч присел на краю дивана, ласково поглядывая на названного внука. — Ну вот, а мы уж подумали, что ты разболелся не на шутку... Нехорошо, дружок, нехорошо! Мы тут, понимаешь, планы строим, гостей созываем к твоему возвращению, а он вон что удумал... Ну да хорошо то, что хорошо кончается...

— Каких еще гостей? — прошептал ослабевший Скучун и тут же со стоном схватился за голову.

— Да ведь это я — гости, это меня созвали! — что есть мочи прописклявила ликующая Кутора и, одумавшись, тоном школьной отличницы, добавила: — Здравствуйте, меня зовут Кутора. Как вы себя чувствуете?

— Как-то я себя чувствую, конечно, хотя это чувство не из приятных... Ксюн, что произошло там, в библиотеке? Я ничего не помню...

— Ничего, Скучуша, ничего не произошло. Просто книжки с полок попадали. Ты лежи спокойно и ни о чем не думай, а я тут побуду с тобой. — Ксюн пододвинула к изголовью старое кресло и уселась в него с таким видом, будто собиралась пробыть здесь по крайней мере до Нового года!

Урч на цыпочках удалился на кухню, поманив за собой Кутору и оставив дверь чуточку приоткрытой.

Свеча на столе потрескивала, Скучун быстро задремал, тихонько постанывая во сне, а Ксюн, улыбаясь, склонилась над ним и запела вполголоса любимую свою колыбельную песенку...

****

— Я так мечтала поговорить с вами, Старый Урч, вы даже не представляете... Моя мама, ой, она так вас уважает, так уважает! Мама называет вас образцом для подражания и говорит, что я должна брать с вас пример во всем!

— Польщен, весьма польщен! — Урч едва удержался, чтобы не расхохотаться, и повернулся к плите за чайником. Представить себе, как эта пигалица примется во всем подражать ему, было до смешного нелепо...

— Ну, так что привело вас ко мне, мое прелестное дитя? — Он разливал крепкий чай, прикидывая, как бы поскорее отправить домой нечаянную гостью... Урчу теперь хотелось одного: подольше побыть со Скучуном.

— Понимаете, со мной все время происходят какие-то странные вещи. То я прихожу на день рождения к подружке, а ее дом заперт на замок... То стою в длинной очереди, а перед носом жучки кончаются. Я так люблю сушеных жучков, что готова стоять за ними хоть целый день, лишь бы досталось! А еще, бывает, не могу найти дорогу в двух шагах от дома: плутаю, плутаю, пока мама сама меня не отыщет... А вчера... вы даже представить себе не можете, что вчера случилось! Я нашла шкатулку! Просто необыкновенную! Знаете, она вся золотистая, из какого-то очень красивого металла, вот как ваши подсвечники там, в комнате, да странная такая: заперта, а замочной скважины нигде не видно... А на крышке сидит черненькая каменная ящерица, с желтыми пятнышками и красными блестящими глазками! И еще там какой-то кружочек под нею нарисован, а в нем — огонь, и написано СА-ЛА-МАН-ДРА...

— Черненькая, говоришь? Так-так, ну и что же тут такого? — Урч уже предчувствовал скорую мигрень и уныло прихлебывал чай вприкуску.

— А то, что шкатулка эта то появляется, то исчезает!

— Как исчезает? Выдумываешь ты что-то...

— Да как вы могли подумать такое? Я ничего, ну честное слово ничегошеньки на свете не выдумываю! Меня мама учит всегда говорить правду, — заканючила Kутора, того и гляди — заплачет.

— Ну-ну, малышка, успокойся, это я так, к слову... Сразу видно, что ты очень хорошая и воспитанная деточка! Так что же все-таки происходит с твоей шкатулкой?

— Я поставила ее под кровать, чтобы мама не увидела. Ой, что это я? — Кутора поняла, что сболтнула лишнего. — Вы не подумайте, я маму никогда не обманываю и вообще я...

Урч прервал бурный поток оправданий, которые смели бы его с лица земли. И Кутора продолжала.

— Так вот, шкатулка хранилась под кроватью. Я под вечер приподнимаю покрывало, вижу — она там, протягиваю руку, чтобы взять, шарю, шарю... ее нет. Пустота! Тогда я забираюсь под кровать и обнюхиваю каждый кусочек пола. Нигде нет, исчезла. Я давай реветь! Потом к маме, говорю: «Ты ничего у меня не находила?» А она: «Да что можно найти в твоей комнате? Скорее там можно что-нибудь потерять...» Я обратно. Заглядываю на всякий случай — стоит! Вытаскиваю и прячу под подушку. И тут же ложусь спать. Утром просыпаюсь — пропала... Ну, тут я решила, что надо посоветоваться с вами, потому что умнее вас в Нижнем городе никого нет.

Урч задумался. Если это не пустая выдумка — тут что-то неспроста. Интересная шкатулочка! Хорошо было бы поговорить о ней со Скучуном. И Урч решил отложить этот вопрос до его выздоровления.

Он успокоил Кутору, сказав, что обдумает этот странный случай как следует, и ей не о чем волноваться. Затем проводил свою смешную гостью, которая, рассыпавшись в благодарностях, прошмыгнула в дверь и, спрыгнув с крыльца белкой, плюхнулась на живот и поползла по камням мостовой — она опять играла в саламандру...

Ах, детство, детство!..

Улыбаясь с чуть снисходительной нежностью, Урч проводил ее взглядом. Потом он вернулся в дом.

Ксюн клевала носом у постели Скучуна, и старик сменил ее, уложив девочку на своей кровати. Вскоре и он задремал.

А на полочке у стены, освещенная дрожащим огоньком свечи, стояла бронзовая шкатулка с агатовой саламандрой на крышке!

Глава VII

Между тем злые силы в Москве не медлили — низменные, примитивные помыслы переполняли души людей и, оседая сквозь землю вниз, в Нижний город, скапливались и замирали там. Атмосфера Зла в Нижнем городе сгустилась до предела. А ведь здесь в это время находилась Личинка — зачарованная Красота будущего! И она была беззащитна — в таких опасных условиях рассчитывать на Хранителя было нельзя: слишком слабы его силы и знания перед сгустившимся Злом. Тем более, что должность Хранителя только что перешла к Старому Урчу — существу престарелому и немощному...

Душа Радости, пребывавшая в созвездии Ориона, почувствовала угрозу Личинке — ведь информация обо всем, что происходит на нашей Земле, как и в других мирах, мгновенно распространяется во Вселенной... И «Радость мира» устремилась к Земле. Она поняла, что Личинке нельзя больше оставаться в Нижнем городе — это становилось опасно. Ей нужно покинуть подземную Москву и перебраться в Верхний город. Хотя зло, накопленное и здесь, наверху, превышало все мыслимые на Земле пределы, все же тут можно было продержаться еще немного. Но вот как долго, до каких пор — этого «Радость мира» не ведала. Она знала одно: надо действовать и действовать быстро, иначе уж будет поздно...

С помощью стихийных духов, подвластных «Радости мира», Личинку доставили наверх, в Верхний город. Ее поместили тайно в одном из самых прекрасных московских особняков, построенных в начале века. Здесь обитала Саламандра — существо загадочное и могущественное, хотя в иерархии высших существ она занимала отнюдь не самое почетное место. «Радость мира» повелела Саламандре присматривать за Личинкой и сразу же оповестить, если что-то случится...

Душа Радости предлагала Личинке перебраться из Москвы куда-нибудь, где было побезопаснее, в другую страну или даже в иные миры. До поры до времени, конечно... Это предложение было сделано так, для порядка, ведь Душа великой Книги знала, что Личинка Москву не оставит. Так и случилось — Личинка наотрез отказалась покинуть город, ибо сказано было в древнем пророчестве, что великое таинство ее преображения свершится именно здесь, в Москве! И Личинка не собиралась менять ход истории, предавая свой город, который хранил ее столько веков и верил ей — город грядущего Света...

Укрыв Личинку на первое время и приставив к ней верного стража, Душа Радости предупредила:

— Личинка, родная, злые силы хотят помешать тому, чтобы Красота твоя явилась миру. Они действуют исподволь, втихомолку, нарушая равновесие сил в природе, насылая на души людей мрак и злобу... Эти бедные земные существа — ах, как мне жаль их! — они совсем запутались, не различая Тьмы и Света! Мы с тобою призваны помочь им.

— Но ведь жомбики сгинули в пучине гнилого озера, — возразила Личинка. — Разве угроза не исчезла вместе с ними?

— Ну что ты, дорогая, жомбики — это детские забавы... Я вижу, в грезах о Красоте ты совсем позабыла о нашем реальном мире! Зло многолико, с теченьем времен оно принимает иные обличья. И нынешние силы Зла с виду ничем не отличаются от обыкновенных людей — в этом-то и заключается особое коварства Совета Четырех.

— Совета Четырех? Никогда не слыхала...

— Это немудрено. Ведь находясь все время под землей, ты не могла знать о том, что в самом начале лета злые силы воплотились на Земле заново. Их четверо. Их нелегко распознать. Мне удалось узнать только имя первого: Зур! Он бродит по Москве в обличье человека... Об остальных мне ничего пока не известно. Но я надеюсь выведать о них что-нибудь в Космосе, среди тех высших духов, которые охраняют жизнь Земли. Хотя добраться до них нелегко даже мне, не ведающей преград...

— Послушай, моя Радость! Ты вольна, словно ласточка в небе! Ты можешь преодолеть любые пространства и на Земле и во всей Вселенной теперь, когда рассталась с обличьем Книги. Ты вот-вот покинешь Москву... А я? Я должна в полном бездействии ждать вещего часа преображения, таясь ото всех на свете. И хотя здешний чертог мой прекрасен, увы, я изнываю тут от тоски... Могу я хоть чем-нибудь помочь тебе, чтобы спасти землян от сил Тьмы? Ведь и я не беспомощна...

— Личинка, дорогая, твое предназначение — не в действии и не в земной борьбе — ты ведь знаешь это... Бесконечное ожидание измучило тебя, но оно — как сон, который предшествует пробуждению... Во сне приходят силы. Вот и к тебе прибывает сейчас энергия и сила. Терпи! Каждый прожитый день приближает заветный час. Твой удел — ожидание, а мне помогут другие.

— Но кто же?

— Да ты ведь знаешь их. Твои недавние спасители...

— Мои спасители? Неужели это те трогательные существа: Скучун и Ксюн, совсем дети?

— Они, представь себе! Но ведь все дети растут, а с ними — и их возможности... Даже такие маленькие и беззащитные существа могут повлиять на ход мировых событий. Конечно же, с нашей помощью! Я верю, что они способны преградить путь ужасной волне Зла, которая того и гляди поглотит Москву.

— Но как?

— Пока не знаю. Вот для того, чтобы узнать об этом и помочь нашим милым земным защитникам, я отправляюсь в высшие сферы Космоса, на небеса... Там, где нет ни прошлого, ни будущего, где все изменчивое, живое и прекрасное, где высшие духовные силы я увижу воочию, — там я сумею проникнуть в самую суть земных явлений. Но помни: даже перенесясь туда, я мысленно останусь с тобой на Земле. С тобою и со всеми моими душеньками, которые так безрассудно кидаются на помощь Москве и всему, что есть в мире...

Итак, запомни: борьба с Советом Четырех началась! И будь настороже: ведь всякое может случиться...

Распрощавшись с Личинкой, Душа Радости покинула земные пределы.

«Я еще вернусь, мои милые, я сумею помочь вам...» — так думала она, прощаясь с Нижним и Верхним городом, в одном из которых она прежде жила, а другой — любила...

Глава VIII

— Ах, Ксюн, зачем ты вернула меня к этой тусклой жизни, к этому «бытику» с его глупыми заботами и суетой... — ныл Скучун, проснувшись под утро и свесив лапки с дивана.

Очнулся он заметно поздоровевший, но сумрачный и раздраженный, и теперь слонялся по комнате, зажав лапы под мышками и угрюмо поглядывая, как Ксюн суетится на кухне, что-то поджаривая на завтрак.

— Скучушечка, ты что-то сказал? — Ксюн выглянула из кухни, оживленная и вся перепачканная мукой.

— Да так, ничего. — Скучун порывисто бросился на диван и уткнулся мордочкой в подушки.

— Что с тобой, тебе опять плохо?

— Да, мне плохо, мне очень плохо! — Скучун перевернулся и сел в подушках, схватившись за голову.

— А знаешь, какими я тебя оладушками угощу, ты таких в жизни не ел! — Ксюн запрыгала на одном месте — с некоторых пор она выражала так высший восторг.

— Не буду я никаких оладушков... — Скучун, хмурый как предгрозовое облачко, спрыгнул на пол и забегал из угла в угол.

— Ну что ты, дружочек, разве так можно? Тебе же нельзя вставать. — Встревоженная Ксюн, обтерев руки о фартук, поймала метавшегося Скучуна и ласково, но настойчиво уложила на диван, прикрыв пледом. А сама присела в ногах и, положив ему руку на лоб, вздохнула: — Наверное, у тебя температура...

— Нет, Ксюшечка, это не температура, это похуже... — Скучуну стало стыдно за свою несдержанность. — Мне так тяжело, будто разрывает изнутри что-то, давит и рвется наружу. Это все мысли, мысли... Я так страдаю, просто места себе не нахожу. Помоги мне, Ксюн, ты все сумеешь! Может, ты найдешь тот волшебный ключик, которым открывается дверца в моей голове... ах, голова разрывается на куски! Там, за этой невидимой дверцей — все, что я прочел в подземелье, все эти чужие мысли и раздумья, о, Боже, какие прекрасные! Они покорили меня, я поддался им... а сам как будто бы потерялся... ни желаний, ни веры в себя больше нет... И своих собственных помыслов и мечтаний, которые раньше переполняли меня — их тоже нет! Стало мерещиться что-то... Чьи-то глаза... и дом! Какой-то прекрасный дом, украшенный орхидеями... И все это бродит в моей несчастной голове, ищет выхода, а если его не найти — я чувствую — это погубит меня...

— Что ты говоришь, Скучун, успокойся! Все пройдет, вот увидишь, ты просто очень ослаб; Ни о чем не тревожься, ведь я же с тобой... — Ксюн пыталась утешить Скучуна, но теперь уже сама испугалась за него не на шутку, хоть всеми силами и старалась скрыть это.

Тут хлопнула входная дверь — и на пороге возникла Кутора.

— Ну, как вы тут поживаете? Вам уже лучше, Скучун, правда? Я так и знала! А мама велела передать вам гостинцев... — и она с умильным видом протянула Скучуну узелок.

— Кто-то пришел? — Урч спускался по винтовой лесенке со второго этажа своей башни. — Как там наш завтрак, а, Ксюн? Моя уборка близка к концу. Ох, уж эта вечная пыль... Ба! Кажется, куторины визиты становятся доброй традицией...

— Я вот гостинцев... ой! Вот же она! — Кутора остолбенела, глядя на изящную полочку с книгами над письменным столом, где в теплом свете горящих свечей нежилась на бронзовой крышке шкатулки черная агатовая саламандра...

Тут все заметили чудесную вещицу, а Урч подумал про себя: «Так-так... Кажется, начинается...»

Опередив Ксюна, Скучун пташкой порхнул по комнате, дрожащими лапками снял шкатулку с полки и поставил на стол. Глаза его округлились от волнения, наэлектризованная шерстка потрескивала — он ясно расслышал голос, прошептавший: «Вот он, заветный ключик, которым открывается дверца...» И Скучуну померещилось, что агатовая ящерка подмигнула ему красным своим глазком!

Скучун застыл перед чудесной шкатулкой. Пол поплыл под его ногами, лица друзей двоились и таяли... Голова гудела, бил озноб, и не было вокруг ничего, кроме жгучих, как огонь, рубиновых глаз саламандры...

Невольно, будто под гипнозом, Скучун протянул лапку и коснулся огнистых рубинов, но тут же, вскрикнув, отдернул ее. Что-то щелкнуло там, внутри, бронзовая крышка откинулась, и из шкатулки вырвался небесно-голубой лепесток огня. Он стал синеть, бесшумно дыша, бесплотный и колдовской. Все четверо окаменели с расширенными от испуга зрачками, в которых змеился огонь, сгинувший так же внезапно, как появился, рассыпавшись синими звездными искрами... А на дне холодной шкатулки осталась лежать старинная карта столицы с прежними названиями московских улиц. То место на карте, где Малая Никитская соединялась со Спиридоновкой напротив церкви Большого Вознесения, отмечено было синим крестиком.

На миг все позабыли о Скучуне, выхватывая карту друг у друга и гадая наперебой, где же находится это место, и как теперь называются указанные на плане улицы... И только Скучун не участвовал в этих толках. Притихший и просветленный, отошел он в сторонку, прижимая лапки к груди и улыбаясь вновь обретенной надежде! Он понял, что эта весть — для него, и в ней указан путь к спасению.

— Друзья мои, постойте, — слабый его голосок прервал общий гомон. — Выслушайте меня и, умоляю, не возражайте! Этот план послан мне, чтобы я с его помощью сумел избавиться от своей болезни. А быть может, не только для этого... Объяснить всего не смогу, я просто знаю это и все!.. И прошу вас, дорогие мои, вы только не мешайте мне, и все будет хорошо. Я ухожу наверх, на поиски зашифрованного места и скоро-скоро вернусь. А вы ждите меня тут и не беспокойтесь ни о чем. Ведь всякий путь, если он желанный, дарует то, во что веришь... А я хочу... нет-нет, не сейчас... Вдруг не сбудется! Прощайте... — и Скучун, кивнув остолбеневшим друзьям, направился к двери.

Однако его опередили. Ксюн прыжком кенгуру метнулась к выходу, заслонив дверь собою.

— Скучушечка, миленький, — лепетала она, порозовев от смущения, — я должна быть с тобой! Ну подумай, разве поодиночке мы спасли бы Личинку и победили бы жомбиков? А разве не я вызволила тебя из подземной библиотеки, в которой ты заболел? Прошу тебя, не уходи один! Все же Москва — это мой город, и мне она знакома чуточку больше, чем тебе... И потом, моя бабушка...

— Бабушка... — пробормотал в задумчивости Скучун, что-то напряженно обдумывая.

— И я с вами, и я! Как же так! Только начинаются настоящие приключения... Я обязательно пригожусь, вот увидите — правда-правда!

Кутора, которая по случаю визита в дом Старого Урча навязала на ушки большущие желтые банты, пыталась придать своим словам побольше убедительности, мотая головой в такт. И банты прыгали на ее растопыренных ушах, словно две веселые собачонки...

Скучун собрался было возразить, но Старый Урч перебил его.

— Дети мои, не надо спорить. Пожалуй, решение придется принимать мне, как самому старшему среди нас. Кажется, вы называли меня своим дедушкой... — Урч обвел взглядом собравшихся и, не услышав возражений, продолжил: — Давайте отправимся в Москву все вместе. Ведь тебе, Скучун, может понадобиться помощь, ты будешь знать, что мы рядом, и станешь действовать намного спокойнее... В то место, которое обозначено на карте, ступай в одиночку — мешать тебе мы не станем. А вот искать, где оно находится, всем вместе нам будет полегче.

Ну, а кроме того... — Урч откашлялся и пригладил усы, — мне давно уж хотелось взглянуть на Верхний город, по которому все вы тут с ума посходили... — И он с довольным видом протер стекла очков громадным своим носовым платком и, крякнув, водрузил их вновь на носу.

Скучун только молча кивнул в ответ. Кутора, взвизгнув, завертела головой как сумасшедшая, а Ксюн от радости запрыгала на месте.

Старый Урч обошел весь дом, гася догоравшие уже огарки свечей и вздыхая:

«Ну вот она, новая жизнь! Эх-хе-хе... Вовремя, нечего сказать... Это на старости-то лет сподобился, да! В первый раз покидаю я тебя, милое мое одинокое гнездышко...»

Шаркая шлепанцами, Урч спустился по лестнице и предложил присесть на дорожку. Он оглядел всю компанию, бережно завернул шкатулку с картой в свой необъятный клетчатый носовой платок и, подмигнув, легонько щелкнул Кутору по носу.

— В путь, дети мои! Все еще только начинается! — и, хлопнув ладонями по коленям, вскочил молодец-молодцом, пропустил всех вперед и захлопнул за собой дверь.

Скучун как на крыльях мчался по мостовой к подземному ходу, ведущему наверх, за ним скакали девчонки, а позади, прилично поотстав, поспешал Старый Урч. Сопя и презирая одышку, он еле слышно напевал себе под нос: «Мы длинной вереницей идем за Синей птицей...»

Глава IX

В Москве уже давно рассвело. Птицы яростно гомонили за окнами. Однако, взрослые наверное еще спали, потому что тишину в квартире Ксюна не нарушало ни звука...

Друзья проникли в ее комнату через окно, напугав до икоты Кукоя, который смирно сидел под столом и дожидался хозяйку. Увидев целую ораву, влезавшую в окно, Кукой вскочил с диким писком, но тут же звонко заикал, дернулся и затих... Убедившись, что ничего страшного с Кукоем не случилось, путешественники сгрудились на ковре вокруг карты, стараясь разгадать ее зашифрованный смысл.

— Где же это находится? — Ксюн в нетерпении кусала ногти. — Поди догадайся, что это за Малая Никитская такая!.. А Спиридоновка?! Мне они так же знакомы, как Булонский лес! — Ксюн с некоторой растерянностью поглядывала на странноватую компанию, расположившуюся в ее комнате: «Только бы не заглянули родители — ведь в обморок упадут!» — хмыкнула она, представляя себе их реакцию.

— Послушай, Ксюн, а может, твоя бабушка помнит старые названия? — поинтересовался Скучун.

— Ну конечно! — Урч ущипнул себя за ус и, потеряв всю степенность, заорал не своим голосом: — Бабушка! Конечно, она!

— Ш-ш-ш... — Ксюн поскорее закрыла ему рот ладошкой. — Тише! Мы сейчас всех перебудим...

А в это время позабытый всеми Кукой очнулся, вылез из-под стола, куда завалился в обморок и, конечно, обиделся! Как это? До него что, и дела нету?.. И Кукой решил обратить на себя всеобщее внимание. Он вспрыгнул на письменный стол, стоящий у самой кровати Ксюна, но, не рассчитав, угодил на поднос с фарфоровым чайником и лекарствами. Поднос этот, позабытый со вчерашнего вечера, чуть-чуть нависал над краем стола... и неудачник-Кукой плюхнулся прямехонько на этот выступ. Поднос опрокинулся с диким грохотом!

Ксюн кинулась было собирать осколки, но поняла, что сию минуту здесь появятся взрослые, и надо срочно спрятать гостей... Она только успела крикнуть: «Все под кровать!» — как дверь в детскую распахнулась, и на пороге возникла бабушка Елена.

— Что здесь происходит, Ксения? Еще один залп Авроры?.. Боже, мой чайник...

Елена Петровна подошла к внучке, которая уже лежала в постели как ни в чем не бывало, с невинным выражением на покрасневшем личике... Потрогав ее лоб и щеки, вошедшая заявила:

— Вижу, ты совсем поправилась, раз тут подносы летают! Тебе еще повезло, что родители ночью в командировку уехали, — с мамой потом сама будешь объясняться! И осколки собирать тоже... Ну, ладно, как живот? Не тошнит? Сейчас врача вызову.

— Бабуленька, миленькая, я себя прекрасно чувствую, не надо врача, ну пожалуйста! А поднос... не понимаю, что с ним случилось... Мне такой сон снился, а тут этот грохот! Вскакиваю, а он лежит...

— Да уж, просто чудо какое-то! Правда, это не самое страшное. Страшнее, когда хватают без спросу грибы и съедают целую банку!

— И всего-то половиночку... Баба Лена, ты же видишь, я уже совершенно здорова, пожалуйста, не вызывай врача!.. — Ксюн, стремглав вскочив с кровати, юлой вилась вокруг бабушки, которая, конечно, тут же сдалась.

— Ах ты, негодница! — улыбнулась она. — Что скажут родители? Всыплют ведь наверное...

— За что же мне всыпать?

— Да не тебе, а мне... и поделом! За потакание ребенку. А теперь быстро к столу, и без разговоров...

За завтраком Ксюн глотала пищу почти не пережевывая. Она была страшно взволнована. Еще бы! Ведь Скучуну предстояло выяснить, что же обозначает таинственный крестик... И как быть дальше, ведь взрослые рано или поздно дознаются о тех, кто скрывается в детской!

— Бабуль, а можно я потом доем в своей комнате?

— Что за фантазии, ешь за столом.

— Мне так во двор хочется, с девочками поиграть... Аппетит нагуляю — и все дожую чуть попозже. Я к себе утащу пирожки, ладно?

— Ну хорошо, потом так потом. Что-то я стала в последние дни чересчур сговорчивая — наверное, от жары... Ступай с Богом. Только одевайся как следует: по-моему, собирается дождь; чуть промокнешь — и до простуды недолго...

— Я кофту возьму — не беспокойся... Послушай, бабуль, ты случайно не знаешь, как теперь называется бывшая Малая Никитская?

— Как называется? Постой... Качалова! Да, это теперь улица Качалова.

— А Спиридоновка?

— Алексея Толстого.

— А это далеко?

— Да нет, совсем близко, там, за Патриаршим, в сторону Никитских ворот... Что это у тебя за интерес такой внезапный?

— Да просто так... Бабуля, ты — чудо! — и, взвизгнув от радости, Ксюн прыгнула к бабушке на шею. — Ну я пойду, хорошо?

— Иди-иди... «Вот чудачка, ей-Богу! И что у нее на уме...» — улыбнулась про себя Елена Петровна, провожая ускакавшую козочкой внучку.

****

— Эй, вылезайте, отбой! — прошептала Ксюн, притащив в комнату целую миску пирожков с капустой и с луком. — Налетайте, пока горячие! Кукой, ты где? Выползай, я же знаю — ты не нарочно опрокинул этот проклятый поднос...

— Не могу я вылезти... я прилип!

— Что-что?

— Тут кругом мед разлился. Плошечка стояла с медом такая кругленькая... Ну вот она и... У меня даже усы склеились! — захныкал Кукой из-за кресла, куда он свалился вместе со злосчастным подносом.

— Еще этого не хватало! В ванную тебе нельзя — бабушка увидит. Урч, пожалуйста, помогите мне. — Ксюн схватила в шкафу полотенце и, зачерпнув воды в аквариуме при помощи вазочки для цветов, смочила махровую ткань. — Тащите его сюда...

Ксюн со Старым Урчем принялись тереть мокрым полотенцем жалкого, похудевшего на глазах Кукоя, пытаясь отмыть его от густого липкого меда, Кутора подбирала осколки — в общем, день начинался весьма нескучно!

Покончив с уборкой, все набросились на пирожки.

— Вам не холодно? — проурчала Кутора с набитым ртом, участливо поглядывая на мокрого Кукоя. — Не простудиться бы...

— Да что вы, лето на дворе... Давайте знакомиться, меня зовут Кукой! — и он галантно шаркнул серенькой лапкой.

— Очень приятно! А я Кутора. Можно за вами поухаживать? — и она принялась растирать его влажную шерстку сухим полотенцем.

****

В этой сутолоке никто не заметил, как Скучун исчез. Он потихоньку выскользнул в окно, поняв, что это единственный способ расстаться на время со своими друзьями.

Скучун слышал разговор Ксюна и Елены Петровны за завтраком. Его догадка подтвердилась: бабушка Елена помнила старые московские улицы. И теперь Скучун знал тот адрес, где поджидала его неизвестность и куда рвалась изболевшаяся, полная надежды душа...

Лапки сами несли Скучуна. Дорогу от ксюнского дома до пруда он запомнил, когда впервые оказался на поверхности Земли в Ночь Полнолуния. Но и дальше он шел, будто ведомый кем-то, не думая о своем пути, а просто зная — вот он! Благо, и путь был недалек...

Вот пушистый пешеход миновал Патриарший пруд, обрамленный низенькой решеткой, прошел немного вперед, по улице Адама Мицкевича и свернул налево, на пустынную в этот ранний час улицу Алексея Толстого. Улица описывала плавную дугу, огибая загадочный желтый особняк, напоминающий средневековый замок, с устрашающими химерами на карнизе. Они провожали оробевшего Скучуна пристальным всевидящим взглядом. А сонные милиционеры в будках у ворот иностранных посольств его не заметили.

Скучун ускорил шаг. Он чуял — то место где-то поблизости... Вот Спиридоновка прогнулась полумесяцем, подступая к церкви Большого Вознесения... Сердце Скучуна готово было выпрыгнуть на мостовую! Прямо перед ним, за стилизованными волнами решетки, посреди небольшого садика, замер сонный, бело-розовый особняк с мозаичными орхидеями на фризе*.

Скучун сразу узнал его: именно этот дом мерещился ему в бреду болезни... Он двинулся вдоль чугунных завитков ограды, и ему внезапно почудилось, что орхидеи на стене дрогнули, приветствуя его! Скучун мог не сомневаться — это было то самое, обозначенное на карте место, и здесь — он крепко верил в это — придет к нему избавление от книжной болезни...

Казалось: вот сейчас распахнутся тяжелые двери и случится все то тайное и чудесное, чего так долго и безнадежно ждала душа... И если дом примет входящего — там, внутри, окажется совершенный иной мир: мир, в котором сбываются мечты...

«Если бы Личинка преобразилась в земное существо, — подумал Скучун, — она должна была бы жить в этом доме!»

За поворотом, на улице Качалова, изящная решетка на невысоком цоколе продолжала чертить узор, напоминавший стилизованные морские волны. Взобравшись на цоколь, Скучун поднырнул под чугунной волною решетки и оказался в саду.

Он обошел дом вокруг. Тот стоял, сонный и влажный от упавшей росы, и сны его, казалось, витали вокруг... Хмурое небо тасовало тучи над Москвой, смешивая в них жемчуг и пепел. Взлохмаченные и нервные, летели они в каком-то грозном, исступленном танце! В этом бешеном месиве изредка появлялись просветы, но тут же исчезали в испуге, поглощенные пляшущей стихией. Приближалась гроза. Где-то за Садовой полыхнуло, и заворчал гром. Скучуну захотелось поскорее спрятаться на этом завороженном островке особняка, хранившем свое избранничество прямо в центре суматошной Москвы...

И когда гром ударил совсем неподалеку, тяжелые, всегда запертые двери чуть приоткрылись и тут же неслышно захлопнулись. С улицы этого никто не заметил...

Но Скучун был уже внутри!

* Фриз — декоративная полоса на верхней части стены, украшенная рельефом, фресками и орнаментом.

Глава X

Теплые лапки бесшумно касались прохладного каменного пола прихожей. Будто круги на воде расходились под ногами мозаичные узоры. Впереди в громадном зеркале отразилась зеленая фигурка, замершая перед цветным витражом с широко раскрытыми от восхищения глазами. Стоило чуть сдвинуться с места — пейзаж из цветного перламутрового стекла изменялся, будто кто-то, стоящий за стеклом, поднимал свечу, подсвечивая картину... А может, это заря скрывалась за перламутром?! Известно одно: вошедшего особняк завораживал, окутывал тайнами, а живой витраж согревал его своим уютным золотисто-зелено-коричневым светом, как бы приглашая следовать дальше...

Осмелевший Скучун стал плутать в лабиринте больших и малых комнат первого этажа, то запрокидывая голову и приветствуя ползущих лепных улиток на потолке библиотеки, то замирая в благоговении перед ее книжным богатством, то разглядывая скользкий узорный паркет... Скучун здесь был так счастлив, как никогда в жизни! Он не мог наглядеться на бронзовые изгибы дверных ручек, на двери, изукрашенные резными ниспадающими ветвями колючих роз, на застывшую грацию деревянных оконных рам, прильнувших к стеклу, будто живые некогда лепестки, обращенные в дерево чьим-то заклятьем!

Скучун догадывался: этот храм Красоты — целый застывший мир — подобие мира живого; он многое таит в себе, и вот-вот откроет ему что-то необычайно важное...

Скучун готовился к свершению какого-то священного обряда, он чувствовал — его освобождение близко... И ключ от той воображаемой дверцы, которая преграждала выход переполнявшим его мыслям, — этот ключ был совсем рядом!

Голова Скучуна больше не разрывалась на куски, исчезла тяжесть и боль. Казалось, что даже пушистое его тельце здесь весит меньше, чем обычно...

Весь легкий и просветленный, с танцующей, ясной душой, Скучун вышел к подножию чудесной лестницы, которая устремлялась наверх мраморной серо-зеленой волной. Следуя изгибу застывшей волны, поднялся он на второй этаж.

Здесь его поджидала колонна, сторожившая лестницу. А на капители* этой красноватой колонны изумленный Скучун увидел знакомую Саламандру! Только тут она была втрое больше, покрытая серебром, сквозь которое проступала зелень.

Саламандра, шевельнув хвостом, указала ему на незаметный проход к потайной лестнице черного хода.

«Здесь твой путь...» — прозвенел чей-то голос... А по крыше неторопливо и вкрадчиво застучали капли дождя.

Скучун, замирая, с гулко бьющимся сердцем, стал подниматься по боковой лестнице. Мощный удар грома внезапно расколол тишину, и та рассыпалась с сухим треском где-то прямо над головой нашего героя. Сердце его колотилось все пуще. Вот крошечный коридорчик, — Скучун услышал, как целые реки дождя ринулись на крышу, — вот низкая дверь — и он оказался в небольшой полутемной комнате.

Четыре строгих лика глянули на него со стен, покрытых росписью. Стены сходились в сводчатый купол, а в центре его, над самой головой, притаилось маленькое оконце...

Скучун застыл в полумраке. Темно-оливковые стены были расписаны коричневыми завитками, а в каждом завитке сияли серебристые точечки — как светлячки! Казалось, это звездное небо Космоса, которое обнимало вошедшего со всех сторон. Оно было совсем не страшное, а близкое и родное, и Скучуна охватил какой-то особенный, светлый покой. Он сел посреди этого космического пространства, где — он верил — сейчас должно было что-то произойти... Он и не знал, что помещение, в котором находился, было потайной моленной, скрытой от посторонних глаз по заказу бывшего владельца особняка, старообрядца, знаменитого когда-то купца и ценителя искусств...

Внезапно, Скучун был весь затоплен щедрым, золотистым потоком света! Он вскочил, пораженный, глядя как оживает пространство в его переливчатых волнах. То было Солнце! Оно проникло сюда через маленькое окно на потолке в центре купола. Прорвав буревой поток туч, Солнце, наконец, ударило в окна, развеселив Москву! Но самый первый свой луч оно направило в окошко, глядящее прямо в небо!

Солнечный свет пронизал Скучуна с головы до ног, он зажмурился, не в силах вынести силу Солнца. И тогда над окном, раскрытым в небеса, склонился лик Девы, осененный крылами, от которого исходила любовь и невыразимая радость.

А маленький, теплый пучок мечтаний и шерсти — Скучун — стоял, ослепленный солнечным блеском, и взор его впервые обратился в глубь себя — в свою пробужденную душу...

Он ничего не видел вокруг — ни как склонилась над ним душа Радости в облике Девы-птицы, ни как встала позади, за его спиной тень Красоты — тень Личинки... Он только чувствовал, что не один на свете, и что свершается ритуал, приобщающий его, Скучуна, к сокровенной загадке жизни... Он не знал еще, что в нем зарождался огонь — то был дух его, пока еще неокрепший и слабый!

Наконец, Скучун поднял голову. Ослепленье прошло, радужные круги, расходившиеся перед глазами, исчезли. Неизъяснимые чувства охватили его, их захлестывали все новые и новые... Особая атмосфера этой космической комнаты с окном, раскрытым небесному свету, и те высшие силы, что явились сюда, подействовали на что-то такое, что сокрыто было доселе в душе Скучуна. И это «нечто» раскрылось и потянулось к свету, словно росток на заре! А болезнь, сковавшая его мысли, разбилась о стены особняка...

Скучун, не помня себя, бросился к столу, притулившемуся у стены, и, сорвав с него лист бумаги и ручку, стал лихорадочно записывать летящие к нему навстречу строчки...

И с солнечной, смеющейся душой Скучун поклонился всем четырем стенам этой комнаты, где произошла с ним метаморфоза, на которую так надеялась Душа Радости — душа великой Книги.

Прижимая к сердцу листок бумаги, исписанный нетвердой еще рукой, Скучун пустился в обратный путь.

Дом провожал его. И лестница-волна опустила плавно на прохладный берег первого этажа...

Пережитое потрясение было так велико, что Скучун, не добредя до выхода, улегся на пол и, улыбаясь, прильнул щекой к мозаичным завиткам, напоминавшим добрых маленьких головастиков...

А таинственный Дом склонился изгибами арок и оконных рам, вглядываясь в своего гостя, приобщенного теперь к тому священному таинству, которое охранял особняк-чародей, — к таинству творчества...

Скучун засыпал, преисполненный грез. И улыбка спящего растворялась в шуме прибоя, неслышного для непосвященных... Дом зазвучал всеми голосами своего ожившего мира, и это величавое пение убаюкивало новообращенного поэта.

* Капитель — верхняя часть колонны, обычно украшенная лепниной.

****

— Он прогнал болезнь и воспринял мой дар, о, мой маленький, мой пушистый помощник! И теперь мы, быть может, преодолеем Зло, мы поможем Москве, наконец-то поможем!

Душа Радости летела к Солнцу, омытая чистым июньским дождем. Громадное облегчение испытывала она, облегчение и долгожданный покой. В преддверье грозящей Москве беды Душа Радости знала: отныне спасенье возможно! Ведь надежда ее, Скучун, уже сделал первый шаг на пути преодоления Зла. Его первая, неумелая попытка зарифмовать свои мысли, однако СВОИ и ничьи другие — это и был тот «ключик», которым открывалась «дверца» — путь к освобождению от книжной болезни!

Творя новый мир, воплощенный в слове, Скучун мог изменять ход земных событий, предугадать их и напророчить, ведь отныне принадлежал он к тем избранным существам, которые в своем творчестве — даре сил Света — передавали на Землю благую весть из высших миров...

Душа Книги, полная сил и света, сливаясь с промытыми облаками, вальсировала в поднебесье. Она купалась в свежей, росистой влаге облаков, которые из пепельных стали белыми.

И облака, вовлеченные в ее стихийный танец, мчались над Москвой все быстрей и быстрей...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Зной измучил Москву. Не успев насладиться прелестью лета, город уже обессилел от непривычной жары. Близился вечер, но Солнце палило люто, совсем по-южному. И три кольца — бульварное, садовое и окружное — сжимали Москву тремя огнедышащими обручами. Водители, совершенно одуревшие за день от бензинных паров, сигаретного дыма и гари, проклинали «час пик» на чем свет стоит и безнадежно сигналили, стремясь продвинуться в дорожный пробке хоть на корпус автомобиля. Машины запрудили бульвары; заторы на Страстном, Садовом кольце и 1-й Брестской были столь печально знаменитыми, что опытные автомобилисты старались избегать этих улиц в такое время. Газировка в городских автоматах к концу рабочего дня заканчивалась, за мороженым вытягивались устрашающие очереди, — впрочем, москвичей очередями не остановишь, — и многие прерывали свой торопливый бег по корявым, раздрызганным тротуарам, чтобы пристроиться в хвост толпы у какого-нибудь невзрачного киоска.

Из комиссионного магазина на бывшей улице Горького, вышел молодой человек весьма респектабельного вида в дорогом импортном костюме, ладно сидящем на его высокой статной фигуре. Под мышкой он нес белоснежный хрустящий сверток. Идти-то было недалеко: поигрывая ключами от машины, он миновал магазин «Книги», затем угловой «Школьник» у троллейбусной остановки и свернул налево за угол — во 2-й Тверской-Ямской переулок, где его поджидал новенький, зеркально сверкавший «Москвич» последней модели.

Толпа, стоящая за мороженым, запрудила весь тротуар. Элегантный молодой человек, пробиваясь локтями, брезгливо поморщился и постарался не дышать: на такой жаре от многих попахивало отнюдь не французскими духами...

С облегченьем откинувшись на упругое сиденье автомобиля, этот московский «денди»* включил кондиционер и улыбнулся, ибо взор его упал на соседнее сиденье. Там лежал букет роз — трепещущих, перепуганных собственным совершенством, пунцовых роз «Кардинал»! Розы задрожали еще сильнее, когда молодой человек взял их в руки, мечтательно поднес к лицу и вдохнул аромат, как видно, вспоминая о ком-то, а затем, сладко потянувшись, небрежно швырнул букет на пустое сиденье... Вслед за розами туда же полетел и хрустящий сверток.

Неожиданно расхохотавшись, денди нажал кнопку магнитофона, и прозрачная, прохладная мелодия полилась из стереодинамиков. Он включил зажигание, машина плавно двинулась с места и приостановилась у поворота направо, на 1-ю Тверскую-Ямскую. Пробки здесь уже не было, машины летели на полной скорости, все стекла в них были опущены, и в салонах взвихрялись взбодренные скоростью воздушные потоки.

Не трогаясь с места, мужчина обхватил обеими руками руль и улегся на него, вглядываясь в проезжающие мимо автомобили. Он что-то еле слышно нашептывал, злорадно улыбаясь одними губами. Улыбка у него была неприятная, а глаза — пустые и холодные. Наконец, взгляд незнакомца остановился на пожилом и, видно, очень уставшем водителе серой «Волги»... и тут что-то произошло.

Пожилой водитель вместо тормоза случайно нажал на газ и врезался в отходивший от остановки троллейбус. А водитель зеленого «Запорожца», едущий вслед за «Волгой», чтобы избежать столкновения, резко крутанул руль вправо и, вылетев на тротуар, вломился прямо в стеклянную витрину «Школьника». Визг тормозов, крики и звон бьющегося стекла огласили всю улицу. К месту происшествия со всех ног бежал постовой, послышалось: «Врача скорее, вызывайте «Скорую»!»

А молодой человек, удовлетворенно кивнув, мгновенно вырулил перед замершим потоком машин в крайний левый ряд, прибавил скорость и сгинул... Номеров на его машине не было.

* Денди — человек, относящийся с особым вниманием к своей внешности, щеголь, франт.

****

Тверской бульвар изнывал от жары, но деревья его, поникшие от нещадного Солнца, все же давали немного прохлады и тени.

На скамеечке у центральной аллеи примостился, закинув ногу на ногу, спортивного вида старик лет под семьдесят в кроссовках и модной майке. На лоб у него была низко надвинута сетчатая кепочка с длинным козырьком. Прикрыв глаза, он глядел на прохожих, на суетливо чирикавших воробьев у скамейки напротив, где энергичная бабушка с маленьким внуком кормила их свежей булкой. Поджарый старик сцепил ладони на животе и, выстукивая ритм подушечками пальцев, высвистывал какой-то марш, вытянув дудочкой тонкие бескровные губы.

К театрам, расположившимся по обе стороны бульвара, уже стягивалась нарядная публика, хотя было еще совсем светло, и сумерки даже не думали подбираться к Москве.

Вот мимо скамеек прошествовали иностранцы, свежевымытые и беспечные, обремененные из всех мыслимых на земле забот лишь своими сверхчувствительными фотоаппаратами... Прощебетала стайка причудливо одетых юных созданий, что явно выпорхнула из подъезда театрального института, расположенного неподалеку — в Собиновском переулке. На девицах были немыслимые разномастные шляпки, все были очень стройненькие, раскованные и смешливые, и все шалили и валяли дурака, несмотря на жару. Единственный в стайке юноша вдруг выступил из девичьей компании, остановился посреди аллеи, и, сдвинув шляпу на затылок, одарил бульвар звучанием своего сильного и волнующего голоса.

«Паду-у ли я стрелой пронзе-е-нны-ый...» — послышалось в самом центре Москвы. Звонким хохотом сопроводили спутницы его вдохновенное соло. Казалось, даже зной немного ослабел, щадя веселую, полную молодых, свежих сил ватагу студентов...

Спортивный старик в кепочке, сидящий как раз напротив и наблюдавший эту сценку, хрустнув суставами, крепко сжал пальцы, приподнял набрякшие от зноя веки и встретился взглядом с юным тенором, распевающим арию Ленского посреди Тверского бульвара.

Юноша внезапно осекся, будто подавился звуком собственного голоса, пошатнулся, как от удара, и в растерянности уставился на хохочущих однокурсниц, которые принялись тормошить его и требовать продолжения. Видимо, наш Ленский попытался выполнить их настырные просьбы, но издал лишь какой-то нелепый квохчущий звук, от которого девицы прямо-таки за животики похватались. Он же, встревоженный и разозленный, надвинул шляпу на лоб, грубо оттолкнул ближайшую из подруг и, круто развернувшись, направился к переходу, выводящему с бульвара прямо к мрачной громадине нового МХАТа.

Сухощавый старик, неспешно поднявшись, последовал за ним, распугав голубей, слетевшихся к ногам хлебосольной старушки. А ее карапуз отчего-то страшно испугался взгляда белесых, пронзительных глаз человека в кепке... Тяжело и не по-детски неуклюже плюхнулся он на землю, — наверное, подвернул ножку, — огласив Тверской отчаянным ревом.

А незадачливый обладатель волнующего тенора в это время уже перешел на другую сторону и двигался вдоль служебных подъездов затихшего МХАТа к улице Неждановой. Там жила известная на весь мир престарелая примадонна, которая давала ему уроки пения. Он был обескуражен, подавлен и раздражен. Еще бы: так позорно дать петуха в самом центре Москвы... Да такого с ним никогда не бывало! В голову, конечно, лезли самые мрачные мысли.

«Заболел я, что ли?.. Может, связки перетрудил? Да уж, докатился — проорать эдаким петушком, да еще перед Любкой... нет, тут что-то не так! Ведь когда она рядом — соловьем заливаюсь... Просто глупость какая-то!»

Молодой человек шел, страшно опечаленный, потерянный и полубольной. Приближаясь к Неждановой, он подумал, что хорошо было бы сейчас зайти в церковь. Заторопился, почему-то боясь оглянуться, словно мог увидеть там, позади, нечто пугающее. Этот внезапный его страх был вполне безотчетным: солнце все еще накаляло землю, хотя по времени уже давно наступил вечер, кругом было полно народу, и ничто не предвещало беды...

Молодой человек вспомнил, как прошедшей весною, пасхальной апрельской ночью они всем курсом пришли сюда, к церкви, как маленькая площадь перед храмом мерцала, вся в ярких огнях свечей, и как он возвращался тогда домой, переполненный какой-то особенной радостью... Юноша ускорил шаги, подумав про себя: «Скорей бы войти...» — но церковные двери оказались закрытыми. На площади не было ни души... И улица Неждановой катилась под уклон от Тверской, опустевшая и немая.

Чьи-то гулкие шаги послышались в отдалении, наш студент обернулся... Спортивного вида старик приближался к нему, опустив голову и вперив взгляд в свои сомкнутые на животе пальцы. Необъяснимая слабость разлилась по всему телу юноши, сердце его упало и, застыв на месте, словно загипнотизированный, смотрел он, как этот человек подходит к нему...

Что сталось дальше с незадачливым Ленским, никто не знает.

****

В лабиринтах старой арбатской квартиры, укутанной в затхлый портьерный сумрак, раздался короткий трескучий звонок.

Хозяйка пошла открывать. Это была еще молодая, ярко накрашенная, сухая женщина с темными, забранными в пучок волосами и в черно-красной сатиновой юбке до пят. Рваные ее шлепанцы, хлопая по голым пяткам, простучали по длинному коридору, взметнув кое-где легкие клоки пыли. Пыль тотчас попряталась по плинтусам, входная дверь, клацнув затворами, распахнулась, и позвонившие оказались внутри.

Вошедшие — это были две совсем еще юные девушки в потертых джинсиках, — застеснявшись, мялись в коридоре.

— Марина? — выдавила наконец темненькая, с ясными бирюзовыми глазами. — Мы от Нонны...

— Да, проходите, проходите, не стесняйтесь... — зазывала, хлопая шлепанцами, Марина — хозяйка квартиры.

Она провела гостей в малюсенькую комнатку, загроможденную старой мебелью. Непонятно, как ухитрились затащить сюда концертный рояль, да еще старательно завалить его всякой рухлядью... Рояль посверкивал черным лаком сквозь груды журналов, выкроек, игральных карт, мотков шерсти и какого-то тряпья. По стенам лепились фотографии, миниатюрные портретики, старые и не очень, акварели и карандашные рисунки в деревянных рамочках. А над продавленным диваном прямо напротив дверей висел роскошный овальный портрет необычайно красивой женщины в бальном атласном платье, в черных перьях и жемчугах... Красавица, чем-то отдаленно напоминавшая хозяйку, глядела прямо на оробевших девочек...

— Присаживайтесь вот сюда, на диван. Так, времени у нас много, спешить некуда. Ну, кто первый? — проговорила Марина, уставившись на девочек в упор. Глаза ее сильно косили. Девочки переглянулись. — Смелее, смелее, вас никто сюда идти не заставлял — сами ведь захотели. Ну? Как зовут-то вас?

— Давайте я! — осмелилась большеглазая блондинка, вся в мелких кудельках «крутой», неуложенной химической завивки, отчего напоминала она славного и дурашливого барашка. — Меня Машей зовут.

— Чудесно, Машенька! А тебя?

— Тамара, — отвечала вторая, с бирюзовыми глазами.

— Ну, вот и знакомы... Так, Маша, значит начнем с тебя. Скажи мне, где и когда ты родилась, назови год, месяц, число и час рождения. А если не помнишь часа, то хотя бы — утром или вечером...

Марина взяла с рояля довольно странную колоду карт. Там не было ни дам, ни королей, а нарисованы были какие-то весьма необычные для карт картинки. Тут были и Луна, и Солнце, а на одной Маша, содрогнувшись, заметила Смерть с косой. Марина перетасовала колоду и положила на столик перед диваном со словами: «Не таи от меня ничего и не бойся, я тебе помогу, расскажу и что было с тобой, и что будет, и суженого покажу, и все про него нагадаю, а если хочешь — приворожу... Ты не пугайся только, откройся мне. Если враг какой у тебя — и этому горю поможем, отведем твоего врага, да так сделаем, что вся жизнь ему с овчинку покажется...»

Марина говорила быстро, слегка картавила, пробуравливая Машу темными своими зрачками. И Маша никак не могла заглянуть ей в глаза — разбегались они.

— Нонна сказала, что вы и лечите... — повернулась к ним Тамара, которая стояла перед книжными полками и рассеянно скользила взглядом по корешкам книг. Ни имен писателей, ни названий таких ей до сих пор не встречалось. Погладив черную полированную крышку рояля, она машинально приоткрыла ее и, вскрикнув от омерзения, тут же отдернула руку... На клавишах кишели тараканы! Крышка со стуком захлопнулась.

— Что хватаешь? Не трогай, чего не дозволено! — прикрикнула разгневанная Марина. И тотчас успокоившись, протянула насмешливо: — И-и-ишь, какая брезгливая! Так, говоришь, Нонна сказала... Могу и вылечить. Что тебя беспокоит? А, впрочем, не говори, я сама вижу. Горло у тебя слабое, частые ангины, головка побаливает, так? — Тамара кивнула. — Ну вот! Да и хронический бронхит у нас, девуля, имеется. Куришь, небось? Ну да ты пока посиди. — Марина указала на стул у двери. — А я Машей займусь. Не беспокойся, дойдет и до тебя. — И хозяйка так зыркнула на нее глазами, что Томку было потянуло тут же подняться и уйти, но бросить Машу она не хотела...

Тамара застыла на стуле, точно пригвожденная к месту чьим-то властным взглядом. Это глядела на нее, проницая насквозь, красавица с портрета напротив. На какое-то мгновенье девочке почудилось, что черное перо у нее в волосах заколыхалось, а полные губы улыбнулись какой-то ужасной оскаленной улыбкой... Томка попыталась встать, но ноги не слушались, все тело сделалось словно ватное и, не в силах оторваться от властного взгляда дамы на портрете, она потеряла всякий счет времени, слыша будто сквозь сон, как Марина гадает подружке...

Уже в сумерках, ночною порой — ведь в июне темнеет поздно, — девушки вышли из подъезда, покинув, наконец, пропыленную маринину квартиру. Они брели по Арбату, словно оглушенные, не замечая все еще бойкой торговли там и тут: всяких маечек, побрякушек, забавных игрушек и книжек на любой вкус, словом, всего того, что так приманивает юных девушек! Они не слышали ни поющих под гитару молодых людей, ни замызганного полупьяного поэта, с ожесточением выкрикивающего свои стихи перед жиденькой толпою зевак... И еще многого другого не видели и не слышали девочки — будто кто высосал из них все соки, вытянул силы и самую душу...

Отяжелевшие, больные, брели подружки, уставясь с унылым безразличием в замусоренную мостовую, наступая на плевки и окурки. Над головами их зажглись звезды, а большая, яркая Зеленая Звезда мигала так отчаянно, будто подавала на Землю сигнал «SOS»... Но девочки сигнала того не заметили и, добредя до Арбатской площади, не посоветовавшись и толком не попрощавшись, расстались...

Машенька, побледневшая еще больше, с огромными серыми кругами вокруг наивно распахнутых глаз, шатаясь, словно вяленая рыбешка на проволоке, побрела вниз, в метро. А Томка присела на закругленный гранитный парапет около «Праги». Голова у нее раскалывалась, все болело, точно ее долго били, хотя Марина и пальцем к ней не притронулась, а только водила руками и будто разрывала что-то вокруг нее... Все-то Тамаре теперь было тошно: и Москва, куда она так рвалась из своего Воронежа, и подруга ее, и учеба, и даже тот славный юноша, который вчера на Патриарших читал ей такие замечательные стихи...

«Не хочу ничего, — подумала она, — пропади все пропадом! И домой не хочу: хватит, нашли тоже маменькину дочку. — Она и о себе сейчас думала с каким-то ожесточением. — Разве это жизнь: одно и то же, одно и то же, — а вот она — жизнь!»

Томка подняла голову и взглянула на шикарных женщин, сидящих за столиками на открытом балконе «Праги». Даже сюда, к переходу, доносились сверху их голоса, смех и звон бокалов. Тамара поднялась и, не отдавая себе отчета, направилась к ресторану.

Больше ни Машу, ни Томку никто не видел — они затерялись где-то в огромной, остывающей к ночи Москве.

Глава II

Когда первый удар грома спугнул голубей, сидящих на подоконнике, Ксюн будто очнулась.

— Скучун! Ты почему пирожки не ешь? Вкусные... — Она огляделась: Скучуна в ее комнате не было. Урч, Кукой и Кутора уплетали теплые пирожки за обе щеки, а пушистый ее дружочек... Как же могла она проглядеть его?..

Ксюн в отчаянье кинулась к окну. Крупные редкие капли ударяли по листьям и цветам как по клавишам; вот невидимый дирижер взмахнул палочкой — и мощные потоки дождя обрушились на землю. Молнии, полыхавшие одна за другой, подсвечивали двор, словно театральные софиты... Началась самая настоящая симфония дождя!

— Урч, Кутора, его здесь нет!

— Как нет?! Кого нет?! — все тут же перестали жевать, а Кукой так и застыл с полуоткрытым ртом, из которого выглядывал пирожок... Старый Урч мигом сориентировался и, проглотив кусок, заявил:

— Так! Все ясно! Он удрал на поиски места, указанного на карте! Надо было мне, старому, следить за ним, да получше... Но теперь уж не воротишь. Ксюн, поскорее разыщи Скучуна; Бог весть что с ним может случиться, а ты все же как-никак знаешь город...

— Да, уже бегу! — Ксюн наскоро, путаясь в рукавах, напялила кофточку. — Это я, дуреха, недоглядела. Теперь-то ясно, что он только и думал, как бы поскорее сбежать из дому в то потайное место! Но зато я знаю где его искать — спасибо бабушке! Сидите тихо и ждите нас. Без Скучуна не вернусь... — и она исчезла за окном в шуме дождя.

Когда Ксюн отыскала угол улицы Качалова и Алексея Толстого, на ней сухой нитки не оставалось. Но она словно не замечала этого. Тучи, летящие над головой, казалось, торопили ее и указывали путь. И когда сквозь дождливый туман Ксюн увидела бело-розовый особняк с орхидеями, она ни секунды не сомневалась, что именно это место искал Скучун, и он, конечно же, здесь!

Спустя три минуты Ксюн уже склонялась над своим пушистым другом, который, лежа на прохладном полу, улыбался во сне...

— Скучунушка, мой хороший, проснись, это я! — Ксюн ласково шебуршила густую зеленую шерстку. Капли дождя, пропитавшего ее одежду и волосы, скатывались ему на мордочку, и Скучун, все еще улыбаясь, открыл глаза.

— Ксюн, как хорошо, что ты здесь! Посмотри вокруг... какая сказка! Ой, да ты вся мокрая! Простудишься, надо скорее переодеться...

— Это потом, все потом, расскажи мне скорее, что тут с тобой произошло... Ты какой-то совсем другой, будто светишься!

— Сейчас я все тебе расскажу. Вот, послушай:

— Что это? Боже мой, Скучун, ты заговорил стихами, как это здорово!

— Скучун, сюда идут! — перебила его Ксюн. Не отрываясь от широко раскрытых, будто изумленных глаз Скучуна, читавшего стихи нараспев, вдруг услыхала она чьи-то шаги. Это появились служители музея Максима Горького, размещенного в особняке. Рабочий день начался, смотрители разошлись по своим местам. Наших героев могли обнаружить, и Ксюн увлекла Скучуна к выходу во внутренний двор.

И все же их заметили... Молодая женщина, вся в сиреневом, с добрыми, чуть печальными глазами увидела девочку, которая вела мимо застывшей волною лестницы маленькое пушистое существо. Его наэлектризованная шерстка потрескивала, глаза сияли, и громко, восторженно, радостно это неведомое существо читало стихи человеческим голосом! Девочка была совершенно мокрая, и по полу за ней тянулась влажная, грязноватая дорожка. Милая Наталья Алексеевна — сиреневая хозяйка особняка — ничего никому не сказала. Она только покачала головой, взяла тряпку и быстро вытерла следы. И больше странных посетителей никто не увидел... А Тамара Алексеевна любила этот сказочный дом и хорошо знала, что здесь может произойти все что угодно...

Скучун, казалось, ничего не замечал вокруг. Он все еще был словно в трансе...

— Что это? — очнулся Скучун. — В шкатулке пути указанье? Что я говорю, Ксюн? Мне будто диктует кто-то...

— Ты сказал еще: «Спасайте больную Москву!» Откуда ты знаешь, что Москва больна?

— Понятия не имею... Ксюн, все это неспроста. Мне кажется, я читаю чьи-то мысли, угадываю и произношу вслух то, что возникает во мне как бы помимо моей воли... Сам не знаю, что я скажу через мгновенье: эти стихи приходят сами, и слова, и рифмы... Только вот, Ксюн, они еще ужасно корявые! И все же, пускай я пока не научился, пусть такие вот, какие есть, но мне кажется, что это помощь нам свыше, помощь и весть... Как ты сказала: «Спасайте больную Москву... В шкатулке — пути указанье...» Скорее! — Скучун бросился бежать к калитке, открытой на улицу Алексея Толстого. Ксюн, совершенно ошеломленная, помчалась за ним.

«Ничего не понимаю!» — пронеслось у нее в голове.

А солнышко уже ласкало Москву, согревая мокрые стены домов, макушки прохожих и блестевшую после дождя решетку Патриаршего пруда...

****

Скучун, будто пушистый снаряд, влетел в знакомое окно. За ним появилась Ксюн. Ее била дрожь. Девочка вся побелела: то ли от холода, то ли от волнения, хотя на улице уже было жарко. Мокрая юбка облепила ноги, кофта была — хоть выжимай, а в туфельках хлюпала вода...

Взглянув на Кутору и Кукоя, забившихся под стол в ожидании ее возвращения, она удовлетворенно кивнула, громко чихнула и без сил бухнулась в кресло.

— Шкатулка! Где наша шкатулка с саламандрой? — Скучун обшарил всю комнату в поисках заветной шкатулки. Кукой с Куторой одновременно указали ему взглядом на дверь в коридор. Скучун тихонечко приоткрыл дверь и выглянул... Прихожая была пуста, а справа, за стеклянной кухонной дверью он увидел Старого Урча и ксюшкину бабушку. Сидя на кухне, они попивали чаек и мирно беседовали. На столе среди чашек, вазочек с вареньем и графинчика с вишневой наливкой стояла бронзовая шкатулка с агатовой саламандрой на крышке!

Скучун пискнул от изумления, бросился на кухню и, отвесив бабушке галантный поклон, схватил со стола шкатулку.

— Тысяча извинений, но мне необходимо срочно ее открыть! — заявил Скучун, еще более позеленевший от волнения, и со шкатулкой в лапах скрылся в детской...

— Бабушка! — возникла в дверях Ксюн и тут же столкнулась с выбегавшим опрометью Скучуном, вид которого привел ее в полное замешательство... — Как, в-вы уж-же знак-комы? — стуча зубами от озноба и страха (что же теперь будет?) пробормотала она.

— Представь себе, внученька, твой друг Урч не счел возможным более откладывать наше знакомство! К тому же такое приятное... Он представился сам, без посторонней помощи, когда я вошла в твою комнату. Кстати, где ты так долго пропадала? — Елена Петровна произнесла эту тираду, слегка прищурившись и прихлебывая чай вприкуску с толком и расстановкой...

— Я... видишь ли, бабуля, мне надо тебе кое-что объяснить...

— Да уж, пора бы! Тем более, что количество твоих друзей все возрастает... — и бабушка Елена насмешливо кивнула в сторону двери, где на пороге замерли растерянные Кукой и Кутора!

— Да, теперь, кажется, все в сборе. Ой! — Ксюн качнулась и, зашатавшись, рухнула на табуретку. — Бабуль, мне как-то нехорошо...

Елена Петровна вовремя подхватила внучку, которая чуть не грохнулась на пол. Ксюн вся горела.

— Да у тебя озноб! Мокрая с головы до пят... Урч, помогите мне, пожалуйста!

Вдвоем они быстро перенесли Ксюна на постель.

Пока бабушка переодевала Ксюна во все сухое и растирала ей руки и ноги спиртом, Скучун возился со шкатулкой. Но сколько ни нажимал он на рубиновый глазок саламандры — все было тщетно, шкатулка не открывалась!

И пока Елена Петровна отпаивала внучку чаем с малиной и медом, Старый Урч рассказал ей обо всем, что приключилось с ними, начиная с той самой Ночи, когда Скучун впервые появился на крылечке башенки Урча вместе с полосатой Букарой...

— Так! Мне все ясно... — заявила бабушка Елена, которая кивала головой, внимая рассказчику, и одновременно растирала внучку спиртом. — Только вот надо было тебе, Ксения, сразу и рассказать обо всем еще там, на даче, а не придумывать нелепые истории с грибами...

— Открылась! Все сюда! — завопил Скучун, когда невидимая пружинка наконец щелкнула, и агатовая саламандра опрокинулась навзничь вместе с бронзовой крышкой. Карты с синим крестиком, обозначавшим место пересечения Малой Никитской со Спиридоновкой, в шкатулке не было. Она пропала! Вместо нее на дне лежал листок бумаги. Скучун поднес его к самым глазам и прочитал вслух:

«Друзья! Москва больна, она в опасности! В городе появился ужасный Совет Четырех — это силы Зла! Они стремятся погубить Москву — город грядущей Красоты, город Личинки... Для этого силы Зла захватили Вещий Лес, неведомый простым смертным. Погубив Дух Леса, они погубят и город. Ведь Москва тайно связана с духом Леса, который незримо хранит ее, питая своею жизненной силой. Спасая Лес, вы спасете и Москву, и Личинку. Не мешкайте! Вам нужно вернуть Духу Леса его прежнюю силу. Я буду помогать вам. Радость мира.»

— Личинка в опасности! — Скучун от волнения скомкал записку и судорожно сжал ее в лапах.

— Постой-ка! — Ксюн села на постели и выхватила у него клочок бумаги. — Тут сказано о Вещем Лесе. Где он находится?

— А вот это известно только мне... — Елена Петровна встала со стула и, выпрямившись, оглядела всю компанию. — Я могу помочь вам. Если вы, конечно, не против...

— Ну что ж, друзья мои... — Старый Урч встал рядом с бабушкой. — Вначале нас было трое. Потом к нам присоединились Кукой и Кутора, а теперь, по-моему, нас уже шестеро! Не так ли? — и он торжественно подкрутил кончики своих усов.

— Я рад вам, бабушка Елена!  — воскликнул Скучун.

— Конечно, и мы не против... — хором пропищали Кукой и Кутора.

— Бабуленька! — прошептала раскрасневшаяся Ксюн, — какое счастье, что ты с нами!

— Вот и славно, — заключила Елена Петровна. — А теперь не мешкая в дорогу! Я соберу все необходимое, а ты, Ксюн, поднимайся-ка потихоньку. Все равно ведь не усидишь в кровати...

Счастливая Ксюн завизжала, вмиг соскочила на пол и засуетилась, собирая вещи. Ее внезапную болезнь — озноб и жар — как рукой сняло... Скорее всего, напасть одолела Ксюна просто от усталости, бессонной ночи и сильных волнений. И Елена Петровна, все понимая, решилась отпустить больную на волю.

— Так, — мельтешилась Ксюн, — вот это пригодится... — Она схватила шерстяные носки, термос, перочинный ножик и сложила все это в плетеную корзинку. — Ой, и это тоже... — и она сунула в карман забавного розового слоника — свой талисман. — А это еще что? — она уставилась на протянутый Куторой клубок шерсти. — Это — долой!

— Почему? — заметила бабушка. — Напрасно, возьми. Ноша не велика, а раз Куторе хочется, значит, надо брать...

Елена Петровна уже собрала большую хозяйственную сумку со всякой всячиной и пакет с едой.

— Ну, кажется все! — она вошла в кабинет ксюнского папы, выдвинула ящик его письменного стола и вернулась в детскую с ключами от «Жигулей». — Тебе, Ксения, повезло, что твоя бабушка еще не совсем старуха и водит машину! Так, кажется, мои права на буфете... нашла! Теперь, друзья мои, нас ничто не задерживает. Карета подана! Присядем на дорожку...

А когда все поднялись и затопали к выходу, она незаметно вынула из шкафчика маленькую дорожную икону в серебряном окладе, положила ее в сумочку и перекрестила маленькие фигурки, топтавшиеся в прихожей...

Потом взяла на руки Кукоя и Кутору и прикрыла их длинными широкими концами своей вязаной шали, чтобы никто из людей их не увидел. Урча и Скучуна одели в ксюнские летние курточки и нахлобучили им панамки по самые глаза, чтобы они казались детьми, ну быть может, немного странноватыми и только... Наконец, все вышли во двор, уселись в машину, и Елена Петровна, глубоко вздохнув, повернула в замке ключ зажигания.

Был полдень. Солнце уже высушило Москву, и она, вымытая и счастливая, баловала пешеходов сладкими ароматами своих цветущих газонов.

Вишневый «жигуленок» рванулся вон из центра и, проскочив площадь трех вокзалов, выбрался на Краснопрудную, а дальше все по прямой... Он миновал по Щелковскому шоссе кольцевую автодорогу, и огромные буквы «М О С К В А», обозначающие границу города, остались позади. Вильнула под мостом речка Пехорка. Деревни стоя провожали поток машин, рассекавший каждую из них на две половинки. Промелькнули названия: «Балашиха», «Медвежьи озера», проехали железнодорожный переезд. Теперь уже город остался далеко позади, а воздух с полей и близких лесов потянулся вольный и легкий.

Лето здесь заглядывало прямо в глаза, а облака, не боясь гари, опускались над землей совсем низко... Над полурасплавленным от жары асфальтом слоился, колеблясь, горячий воздух, который казался жидким. Машина летела стрелой. Все сидели притихшие, глядя, как мелькают за стеклом деревья, дома, куры и лохматые, сумрачные козы, пасущиеся на обочине.

Елена Петровна уверенно вела машину, изредка поправляя гребнем волосы, которые то и дело выбивались из ее высокой прически от ветра, рвущегося в приоткрытое окно. Что ожидало наших героев впереди — никто не знал... Миновали «Анискино». Вправо от основной трассы сворачивало узенькое шоссе.

— Мы едем в Вещий Лес? — поинтересовалась Ксюн.

— Ты что, дорогу не узнаешь? Мы же сто раз ездили по ней на дачу!

— Мы едем на дачу? А Вещий Лес? Как же так, баба Лена?

— Да, позвольте, позвольте... — забеспокоился Старый Урч. — Дача — это конечно, замечательно, тем более, что я вообще не знаю, что это такое... Но нам все-таки надо в Лес!

— Погодите! — успокоила всех Елена Петровна. — Вы же доверились мне. Вот и не опережайте события! Приедем, и там я вам все объясню... — Она твердо сжала губы и резко повернула руль вправо, на едва заметную среди деревьев дорогу вдоль берега живописного пруда.

Дорога пробиралась сквозь строй высоких елей, почти смыкавшихся над ней. Густой хвойный запах, мох и сырость кругом словно предупреждали: здесь совсем другой мир — мир леса, таинственный и незнакомый! Деревья-стражи будто негласно остерегали: «Входите, но будьте настороже и берегитесь нарушить наши лесные законы...» И путешественники боязливо поглядывали в чащу, мелькавшую за стеклом.

Миновали ельник. У башни высоковольтных передач «жигуленок» свернул налево, нырнул в ворота садовых участков с надписью «Дружба» и, проехав немного вперед, остановился у калитки с табличкой «№ 20».

Приехали!

Глава III

Вернемся, однако, к тем событиям, которые произошли за три дня до того, как наши герои оказались на даче.

В уже знакомой нам арбатской квартире Марины раздался резкий звонок, да не один, за ним еще и еще: звонили самоуверенно и настойчиво.

Но на сей раз по коридору не рваные тапки прошлепали — прогарцевали лакированные туфельки на каблуках! И вся Марина переменилась: на ней было облегающее черное платье с открытым вырезом, на шее жемчуга — те самые, что на портрете, а в волосах — летящие черные перья, заколотые драгоценной эгреткой*. И вся она, очень похорошевшая, словно бы помолодела лет на двадцать; проходя мимо высокого резного зеркала в прихожей, улыбнулась своему отражению, довольная собой, вздохнула и принялась отпирать засовы.

Вошедших снова было двое, но на сей раз то были мужчины: лощеный усатый брюнет в элегантном костюме с белоснежным свертком под мышкой и спортивного вида старик в кепке и фирменных кроссовках.

— Дива, чаровница! — расшаркивался брюнет, вручая букет пунцовых роз и целуя ручки. — Этот город тебя просто околдовал: никогда не бывала ты так хороша!

— Это я его околдовала! — хохотала Марина, — ваш город еще узнает, на что я способна! Только не забывайте, здесь я — Марина... Ну, входите, входите, наконец-то, мы ведь еще не видались... — Она оглядела гостей повнимательнее. — А вам, я скажу, идет! Ты, Зур, на мой женский взгляд просто неотразим, чую, сколько сердече